Чтение онлайн

– Ладно, - сказал я.
– Там посмотрим.

– Чего смотреть?
– весело сощурился Пшибурджевский.
– Чего тебе смотреть? У тебя, ух девонька! Ты ее по усмотрению пользуешь - хочешь спишь, а хочешь к стенке ставишь!

– Я не понял...
– откашлялся Потапов, но его перебил Шуров.

– Действительно, коллеги, дело серьезное. Коллега Петрович прав допрос необходим... А затем, приняв обоснованное решение... М-м-м... конечно можно и... Жесткость в отношении агентуры противника вполне допустима...

К "коллегам" я так и не привык. Эти новые обращения друг к другу... "Господа" в Москве, "братки"

на Кубанщине, Запсибовские "товарищи", "коллеги". Слишком старательно он придерживался правил, чересчур подчеркнуто козырял военной терминологией и выправкой. Боялся, что примут за того, кем был он на самом деле - за бухгалтера. Бухгалтера, играющего кадрового офицера. Полжизни он мечтал стать командиром, отдающим приказы6 беспрекословно выполняемые. Он многих обманул, даже заседал со штабными в Симферополе. Потом, что-то у него там не сложилось, продвижка какая-то вышла и его придали мне начальником штаба. Мечта исполнилось и оказалось столь же далекой от идеала. Но обратную дорогу перепахали гусеницы тяжелых танков, оставив последнюю память - шариковую ручку фирмы "BIG", которую он никогда не выпускал из рук Я читал его, как с листа... Конец Шурова виделся недалеким и однозначным. Не любили его ребята. А он того не замечал и продолжал переигрывать, обращаясь к ним не иначе как "эй, вы..."

Он рванет вниз по склону, к шоссейке, в надежде успеть, проскочить за дымом, за жирным дымом солярки... Киря медленно поднимет автомат, выстрелит, почти не целясь, и он, пробив кусты, покатится по склону все быстрее и быстрее, словно в плохих старых боевиках...

– Вот что, голуби!
– я мотнул головой, отгоняя картинку.
– Бабы - это класс! А что жрать будем?

Я подошел к столу и сел на свое обычное место, в торце. Хороший был стол, полированный и место достойное, президентское. До поры.

– А чего, кончилось?
– изумился Пшибурджевский.
– Недавно же Потапов реквизировал.

Он вдруг надулся и, побагровев, заревел:

– Воруете, суки! Ух вы девоньки, и так всю страну растащили!

Он матерился, хватаясь за пистолет, и орал, орал, мерно бухая кулаком по столу. Петрович, залез в кисет и принялся сворачивать новую самопалку. Шуров равнодушно чертил ручкой на клочке бумажки. Наконец Пшибурджевский затих.

– И что дальше?
– поинтересовался я.

– Все...
– он помотал головой, полез за пазуху и достал оттуда фляжку и рюмку.

– Да будет вам, - добродушно протянул из угла Петрович.
– Делов-то... Все ж свои, какие счеты? Чего, Потап, не выбил?

– А!
– Потапов досадливо отмахнулся.
– Нечего с них брать, нету там ничего! Сколько раз через них проходили!

– От так! От эт-то да! Умный ты умный, Потап, а дурак! Ласковый... Взять нечего! Ты потому и не нашел ничего, что так думал. Ничего, со мной сходишь я тебя поучу! Ходил-то куда?

– В Прибрежное. Это по шоссейке километров двадцать...

– Знаю, милый, знаю. Мы к ним в гости еще раз сходим. Они нас не ждут, уж я чую...

Петрович чуял, Петрович знал. До развала он крестьянствовал под Тамбовом. Он был хорошим хозяином. Все у него во взводе содержалось в порядке - патроны имелись, сальце, да и с самогончиком не бедствовал. С парнями своими останавливался в лучших хатах, опережая прочих и всегда им доставались лучшие бабы. "Хлопцы" слушались его беспрекословно, никому не доверяя, он набирал их сам из таких же колхозников. Ласковый,

обстоятельный Петрович. И сынки его Петровичи-младшие - крепкие и несуетные как две капли воды походили на "батю". Прикажи - зарежут не раздумывая.

– Слышь, капитан, - Петрович повернулся ко мне.
– Ты Потапа-то с хлопцами пусти со мной. Пущай поучатся.

– Нет, Петрович. Давай-ка ты сам, народу мало.

– Ну смотри. Как знаешь...

Он смотрел на меня сквозь дым самопалки - веселый прищур, ласковая усмешечка в усах. Я помнил эту его усмешку...

Когда в июне мы брали тот поселочек... Приветное или как там его, селяне, изведенные непрерывными налетами и реквизициями, окопались на окраине и попытались не пустить нас дальше. Сутки отняли...

Экзекуцией руководил Петрович. Никому не доверил. Патронов как обычно не хватало и потом, наблюдавший эту картину с танковой башни, Пшибурджевский назвал ее "утром стрелецкой казни". Он был в то утро совершенно невменяем, страшно хохотал и хохотом своим заразил всех. Один Петрович не смеялся, работал сосредоточенно, только в усах пряталась добродушная усмешечка...

Петрович разглядывал меня. Ну, на понт меня не возьмешь! Не отводя глаз, я опустил руку в карман, нащупал ребристую поверхность пластмассовой крышки. Тюбик был на месте. Петрович не выдержал первым - отвернулся и с удовольствием затушил самопалку о полированную крышку стола.

– Ух вы, девоньки! Чего там!
– заорал вдруг Пшибурджевский. Делов-то! Отдохни, Петрович. Давай я со своими... Давненько шашек не держал...

Шуров тяжело вздохнул и заерзал. Пшибурджевский выезжал на реквизиции шумно и весело. Возвращался обычно без провианта, но с сивухой и пьяными девками на броне, а на промысел через день отправлялся Петрович.

– Пешочком, коллега, пешочком. Оставлять без огневой поддержки...

– Заткнись!

– Горючего, голуби, и впрямь маловато... Сколько солярки?
– я взглянул на Гулько.

– Десять.

Десять бочек. Мало. Была бы связь... Идиотская ситуация. На бензине сидим тонны под ногами!

– Мои тут грузовичок присмотрели, - прищурился Петрович.
– Хороший ЗИЛок, я проверял.

– У кого это?
– спросил Потапов.

– Рябой такой... Витька что ли? От рынка второй дом...

– Интересно, где он бензин берет?
– тихо поинтересовался Гулько.

– Слушай, капитан, а может он его из бункера качает?
– мутно уставился на меня Пшибурджевский.

– К бункеру не подлезть, сам знаешь. Видел что от насосной станции осталось?

– А вдруг где какая дырочка... Может его того... допросить?

Я пожал плечами. Не одни мы такие умные, керченцы вон тоже не смогли, как не старались. Техника нужна, насос, буровая вышка. Помощь из Симферополя. А связи нет... Посмотрел на Костика. Тот молча крутил верньеры.

– А грузовичок он отдает?

Заржали все. Даже Гулько не удержался, фыркнул. Смешной человек Потапов, не соскучишься. И ведь всерьез спросил, действительно не понимает. Слишком всерьез. Все, что он говорил и делал было чуть-чуть "слишком". На дураков. Очки, чистая речь интеллигента, магнитофон с собой всюду таскает, обожает послушать "Битлз"... Двадцать два - перебор. Но в редкие моменты он открывался и я чувствовал спокойствие и точный расчет неплохого артиста. Он и был артистом, раньше, до развала. "Пятый павлин в четвертом ряду" - массовщик с "Ленфильма".