Чтение онлайн

«Хорошо поют, гладко, — подумал Кумшацкий, — но песня запрещенная, разинская. Не ровен час, услышит кто-то из пехотных офицеров, так греха не оберешься. Ладно, если немчура приезжая, те ничего не поймут, а если кто из поместных дворян, так сразу царю и его ближним людям жаловаться побежит».

Выглянув из палатки, атаман позвал певунов:

— А ну, прекратить запретные песни. Отставить печаль. Давай что-нибудь развеселое.

— Так чего веселиться? — отозвались от ближайшего костра. — К хатам родным каратели царские подступают, а мы здесь, интерес чужой защищаем.

— Кто таков!? — озлился Кумшацкий. — Ко мне,

живо!

Походный атаман вышел из палатки и к нему подбежал молодой казак лет двадцати пяти.

— Кто таков? — повторил походный атаман.

Казак вытянулся во фрунт, пребывание в царском войске начинало сказываться на донской вольнице, и ответил:

— Третьей сотни, Черкасского полка, Зимовейской станицы, казак Степан Пугач, — представился он.

— Откуда сведения, что к Дону царевы войска идут?

Пугач замялся, но все же ответил:

— Люди с дому прибыли, вести принесли, по полкам ходят, да говорят такое.

Кумшацкий прижал голову казака к своей, и прошептал:

— Ты тех людей найди, да скажи, что я с ними сегодня поговорить хочу, ждать буду.

Казак кивнул головой:

— Сделаю.

Уже после полуночи, когда лагерь забылся тревожным и душным сном, к палатке походного атамана подошли двое. Один остался стоять в тени ближнего дерева, а второй направился к атаману, который, покуривая трубку, сидел на широком пеньке.

— Здорово дневал, атаман? — поприветствовал пришелец Кумшацкого.

— Слава Богу! — ответил тот. — Ты кто таков будешь?

— Да ты меня знаешь, Максим. Я Некрасов Игнат, мы с тобой вместе у Шереметева служили.

— Вспомнил тебя, — атаман хлопнул по пеньку рукой. — Ты офицера-немца убил, когда он солдатам зубы палкой вышибал.

— Да, это я, — подтвердил Игнат.

— Ты зачем по полкам ходишь и людей разговорами смущаешь? Или ты подсыл царский, чтоб казаков на верность проверить?

— Нет, я не подсыл. Прямиком с Дона к вам. Сейчас, пока мы с тобой разговоры ведем, может статься, в твою станицу солдаты царевы входят, беглых ищут, а у тебя зять как раз из таких. Осиротеют твои внуки, когда батьку ихнего на цепи в Воронеж потянут.

Атаман весело усмехнулся:

— Сховают зятька дорогого до поры, и никто не отыщет.

— Не в этот раз, Максим. Царь князя Долгорукого послал, и когда мы сюда ехали, то в Воронеже солдат из его команды видели. И ты хочешь — верь, а хочешь — нет, но только этот отряд уже к Дону подходит.

— Кто из Долгоруких? — спросил Кумшацкий.

— Юрий Владимирович, полковник.

— Да, — задумчиво протянул атаман. — Тот шутить не будет, знаю его, будет зверствовать в полной мере. От кого вы прибыли и чего хотите?

— Нас послал бахмутский атаман Кондратий Булавин. Он собрал атаманов на круг, и там порешили, что надо дать отпор царю. Кондрат станет новым войсковым атаманом, это точно. Все казачьи полки верхами, с тороками на заводных лошадях, по пути сжигая все военные магазины и грабя обозы, должны вернуться на Дон. В серьезный бой не вступать. От Булавина к тебе письмо имеется.

Некрасов протянул походному атаману лист бумаги. Кумшацкий откинул полог палатки и, при свете горевшей внутри свечи, принялся читать послание, временами шевеля губами и про себя проговаривая слова. Наконец, он закончил и спросил:

— Полковники читали?

— Да, все, кроме тех, кто на финляндской границе службу несет. К ним уже гонцы

отправлены.

— Почему сразу ко мне не пришли?

Игнат усмехнулся и хмыкнул:

— Хм. А то я не понимаю, что ты бы нас сразу в колодки забил. Теперь-то казаки все знают, так что волнений все одно не избежать. И хоть как оно повернись, а половина полков все равно домой уйдет.

— А если я откажусь в вашем бунте участие принять?

— Неволить тебя не станем, — ответил Игнат. — Уведем казаков, сколько сможем, а когда Булавин с сечевиками на Дон придет, то помни, что у тебя там дом и семья, а здесь только ложь и враги. Выбирай, с кем ты будешь в одном строю стоять?

— Ладно, — сдался походный атаман. — Поутру соберем полковников и решим, как быть.

— Клянись! — потребовал Некрасов.

Кумшацкий вынул нательный крест и, поцеловав его, произнес:

— Клянусь быть заодно с атаманом Булавиным и стоять за вольный Тихий Дон до конца!

Чуть свет в палатке Кумшацкого собрались командиры всех казачьих полков и решили сегодня же в ночь, вернув все разъезды, уходить из расположения армии генерала Боура на Дон, для начала двинувшись на Старую Руссу. Дальнейший их путь лежал на Тверь, а затем, обходя Москву, взять которую наличными силами возможности не было, идти на Тулу, где разграбить и пожечь оружейные заводы. Потом Козлов, Липецкие заводы, Воронеж, а после него уже домой.

По дороге необходимо было распространять среди крестьян и рабочих воззвания атамана Булавина и забирать с собой всех желающих вступить в войско, молодых и крепких мужиков. Легкая казачья конница в количестве немалом, да еще и в центре России, многое натворить могла. Большая часть царских войск в это время находилась на границе и кроме дворянского ополчения, запасных и необученных солдатских полков, противостоять им было некому.

За кого действительно переживал походный атаман, так это за три полка стоящие на финляндской границе. Ждать их времени не было, а бросать братов жалко. Однако старшим командиром там был Данила Ефремов, очень опытный и старый казак, отличившийся в битве под Калишем, так что шансы на прорыв у них были. Кумшацкий написал Ефремову письмо и посоветовал ему прорываться через Олонец и Лодейное поле на Белоозеро, а оттуда, или идти за ними вслед, или уходить через Вологду и Ярославль на Нижний Новгород, по пути поднимая крестьян и рассылая «прелестные» письма.

К вечеру, стянувшись в кулак, армия Максима Кумшацкого, перебив всех приставленных для наблюдения за казаками царских людей, это около двадцати офицеров, подожгла все имущество, что не смогла забрать с собой, без боя миновала охранные солдатские пикеты и покинула армию генерала Боура.

— Мы красные кавалеристы, трам пам-пам…

Сегодня лоскутовцы всем составом умчались за город. Сестра Галина у подруги, которая через пару дней замуж выходит, помогает с приготовлениями. Казаки чуют, что грядет нечто, что в корне изменит их жизнь, и свадьбы будут играть не осенью и зимой, как обычно, а летом. Поэтому, напевая песенку из юности Богданова, и пользуясь тем, что сегодня дома никого, а у меня своего рода выходной день, я сидел за столом и размышлял о том, о чем и каждый день, то есть о будущем. Если конкретней, то проводил ревизию собственных знаний и умений.