Арина
Шрифт:
Потом вместо пустыни и человека с большим рюкзаком перед глазами Костричкина возник огромный черный дог, который стоял на задних лапах и зло глядел на него. Вскоре черный дог широко открыл огромную пасть, из которой страшно торчали острые клыки, и изготовился к прыжку. Костричкин в испуге попятился от него, но дог тотчас грозно зарычал, клацнул зубами. Зная, что от собаки нельзя никогда убегать, он в страхе все-таки отскочил назад, и в это время черный дог бросился на него. Сбив Костричкина с ног, он больно придавил его к земле и уцепился зубами в горло. «Ка-ра-у-у-ул!» — закричал он и, чувствуя, что расстается с жизнью, собрал последние силы, резко оттолкнул от себя дога и, грохнувшись с дивана на пол, проснулся.
Поглаживая ушибленный затылок, прислушиваясь к частому стуку сердца, Костричкин несколько минут сидел на полу, приходя в себя,
— …Да, все верно, все правильно, — энергично повышал свой голос Костричкин. — Философия известная: ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак… Так-то… Конечно, конечно… А пока это мое твердое слово… Хорошо, хорошо, ты потом можешь жаловаться хоть в ООН, но сперва сделаешь так, как я велю… Да, это мой приказ!.. Ну все, будь здоров!..
Положив трубку, он еще какое-то время возмущался вслух, разгуливая по прихожей, кричал, что его подчиненные вконец распустились, ни черта не хотят делать, сознательности у них ни на грош, каждый, как курица лапой, гребет лишь под себя. И никому ничего не скажи, любой, кого чуть пожуришь, тут же становится на дыбы, грозит, что напишет в газету, обратится в суд. От такой работы у него уже сердце схватывает, совсем развинтились нервы, он как пить дать вот-вот попадет в сумасшедший дом. Все это говорил Костричкин, конечно, для Анны Григорьевны, чтобы вызвать к себе у нее жалость. Ему надоело по три раза в день есть только яйца и колбасу, и он таким образом пытался втянуть жену в разговор, а затем склонить к примирению.
Но Анна Григорьевна будто не слышала Костричкина, помыв вначале руки, она прошла в свою комнату и оттуда не показывалась, что-то искала в шкафу, шурша коробками и бумагой. «Уж не собралась ли она и в самом деле уезжать к сыну?» — с испугом подумал Костричкин и осторожно приник к замочной скважине в двери ее комнаты, не дыша стал высматривать, чем там занята жена. Но глаза его упирались в поясницу Анны Григорьевны, и ему не было видно, что делали ее руки. Тогда Костричкин с досады махнул рукой и нехотя поплелся к телевизору.
XVI
Наутро Костричкин с полчаса толкался возле пивной, цепко приглядываясь к посетителям этого столь шумного заведения, пока не отыскал кудлатого. Сам он еще не забыл времена, когда пива было полным-полно в любой палатке на углу чуть ли не каждого второго переулка. Помнил Костричкин и знаменитые пивные, обожаемые мужской публикой, на Пушкинской площади и Серпуховке, где всегда были длинноусые красные раки, крупная и мелкая вобла. Но теперь на том месте выросли новые дома, зеленеют скверы, и пивных год от года поубавилось, вот зато, видно, и штурмуют их с утра пораньше толпы мужчин разного возраста и достатка. У этой пивной тоже были всякие: и в дорогих костюмах с модными галстуками, и в белоснежных сорочках с закатанными рукавами, и в фирменных джинсовых брюках, и в помятых застиранных рубахах, и в замызганных, засаленных куртках. Костричкин присматривался, конечно, к самым расхристанным, но поначалу все не мог найти того, который был нужен. Некоторые с ним заговаривали: кто предлагал войти в пай, чтобы к пиву присовокупить еще поллитровку, кто просил сигарету, кто пытал, кого он ждет. Костричкин со всеми был вежлив, отвечал, что условился свидеться тут с приятелем, и нарочно вертел головой во все стороны, делая вид, будто и на самом деле кого-то дожидался. Наконец его острые маленькие глаза впились в кудлатого небритого мужика с подпаленными белесыми бровями (видно, результат небрежного прикуривания от газовой зажигалки), который тоскливо-растерянно озирался по сторонам. Костричкин тут же сообразил: этот подойдет, и поманил кудлатого пальцем, отвел его за кусты жасмина, шепнул ему на ухо:
— Пивка хочешь?..
— А ты что, угостить меня собираешься?.. — С настороженностью и надеждой тот посмотрел на него.
— Это от тебя зависит… — ухмыльнулся слегка Костричкин. — Помоги в одном деле… так с радостью угощу.
Выходило, счастье на скорую выпивку было еще не близко,
и повеселевший поначалу кудлатый разом сник и уже, видимо, просто ради любопытства, от нечего делать спросил вяло и безразлично:— Какое же… дело?..
Костричкин принялся горячо объяснять, что дело-то выеденного яйца не стоит, но ему будет одна сплошная выгода. Всего в нескольких шагах от пивной находится парикмахерская, куда и надо пойти кудлатому, бесплатно там побриться, постричься да еще получить за это на пиво. Ну, а заодно выразить недовольство работой мастера, написать что-нибудь плохое в книгу жалоб, поскольку с той девушкой, к которой он сядет, нет никакого сладу, постоянно грубит она, пререкается…
— Я смотрю, довела она тебя почище жены, — посочувствовал ему кудлатый.
— Ты прав, такая стерва оказалась, что сил моих нету, — подтвердил Костричкин. — Представляешь, я ей слово, а она мне — два, я говорю белое, а она толкует — нет, черное… — Тут Костричкин понизил голос до шепота, сказал как бы доверительно: — И что еще… с иностранцами путается. Понимаешь?.. Да, да, к концу смены часто машины не наши подъезжают и оттуда вылезают черные. А кто такие, сказать точно никак не могу, вроде не негры и не арабы, а только вижу, все черные, черные…
— Хороша, значит, штучка! — покачал головой кудлатый. — Она шибко красивая, что ли?..
— Врать не стану, на лицо девка смазливая. Оттого и липнут к ней эти черномазые, как мухи к сладкому… Ну если б к одной любви все сводилось, тогда бог с ней, какое мое собачье дело… А я чего боюсь, может, передает что им?..
— Шпионит, думаешь?.. — кудлатый вытаращил испитые глаза.
— А кто ее знает, всякое может быть, — развел руками Костричкин. — У них, этих империалистов, всегда одно на уме, как бы строй наш замарать, к старому нас повернуть. Вот я и боюсь, начнут потом меня таскать, мол, где ты был, горе-руководитель, за чем смотрел…
Кудлатый поскреб крючковатым пальцем небритую щеку, задумался, видно, все-таки подкупало его неожиданно подвернувшееся выгодное дело: бесплатно его побреют да еще за это и на выпивку дадут. Но была тут и загвоздка большая — как скоро получит он на пиво? Ведь пока эта девица его омолодит, пока он чего-то напишет там в книгу жалоб… И кудлатый, глядя на тупоносые добротные туфли Костричкина, сказал неопределенно:
— Может, я и соглашусь, но ты поставь мне сперва две кружки пива… это самое… для храбрости.
— У-у, нет уж, нет, тогда она тебя, пьяного, и брить ни за что не станет. В нетрезвом виде у нас запрещается всякое там бритье, стрижка. А она принципиальная, тут же тебя из кресла высадит… Ты уж потерпи немного, за двадцать минут не помрешь. Можешь не стричься, побрейся только, чтоб побыстрее все вышло. В таком случае и на пиво у тебя больше останется.
— А сколько ты даешь? — спросил наконец кудлатый.
— Да я тебя не обижу, — заверил Костричкин. — Три целковых, надеюсь, хватит на все?.. Деньги пусть не ахти какие, но зато сами в руки идут, прямо с неба падают, только подставляй ладони…
Кудлатому, надо полагать, и во сне не снилась такая удача, что было заметно по его мутно-серым глазам, в которых вдруг проклюнулись веселые огоньки, однако он не спешил соглашаться. Достав из брюк истертую до дыр пачку «Беломора», он вынул оттуда дышавшую на ладан папиросу, прикурил и тогда лишь ответил:
— Ты не жмись ради такого дела… Вот накинь еще рублишко, тогда я готов и помочь…
В любом другом случае Костричкин не набавил бы и копейки, так как в последнее время у него туго было с карманными деньгами, точнее сказать, они совсем перестали у него водиться: всю зарплату забирала жена, а иных финансовых притоков он на новом месте еще как следует не нащупал. Ведь та подмена одеколона, на которую он склонил Глеба Романовича, пока давала слишком мало. А втянуть в это дело еще кого-либо из мастеров он опасался: если уж на Зое Шурыгиной обжегся, то что можно было ждать от других. Правда, еще наловчился он брать у мастеров взаймы (у кого десятку, а у кого и побольше) и делать вид, будто забывал потом о долгах, но сам же и сознавал, что источник этот слишком скуден. Пусть кредиторы пока помалкивали, не требовали с него долгов, не то стеснялись спросить, не то считали, заведующий попал в денежный цейтнот, но все равно и на сей ниве особо не разгуляешься, ведь не тысяча человек у него в подчинении, ему и так уже приходилось у некоторых брать по второму разу. И все-таки он не стал сейчас торговаться, боялся упустить кудлатого, а потому махнул рукой, согласился: