Чтение онлайн

Тут у Костричкина опять задергался левый глаз. Он закрыл его рукой, в испуге склонился над столом и зло подумал о Воронцовой: «Изуродовала меня, калекой сделала. Видно, важный нерв перешибла». Потом торопливо выбил из погасшей трубки табак, засунул ее в карман и заспешил домой.

Возвращался с работы Костричкин пешком. Глаз у него все не переставал дергаться, и Костричкин, боясь людских насмешек, не сел в автобус, а пошел напрямик переулками, стараясь всячески сокращать расстояние. Заодно он надеялся где-нибудь по дороге встретить черного дога, которого хотел немного позлить, чтобы тот опять на него кинулся. Костричкин почему-то был уверен, что утром нервный тик прошел от сильного и неожиданного испуга, ведь недаром говорят: клин вышибают клином.

Никогда

раньше об этом не задумываясь, он стал теперь припоминать, в каких местах ему чаще всего встречались люди, выгуливающие своих собак. Вроде бы он не раз прежде видал крупных породистых псов и разных мелких шавок на Звездном бульваре, на травяном поле, что тянется вдоль улицы Королева, а также на зеленых лужайках вблизи метро. Разыскивать черного дога около своего дома, где утром тот бросился на него, смысла никакого не было. Собака там очутилась, видимо, случайно, ибо никогда раньше он не встречал ее на этом сквере. Ему даже казалось, что видел он черного дога именно на Звездном бульваре, и хозяйка его вроде бы запомнилась. Как-то раза два попадалась ему на глаза невысокая блондинка, когда он заходил в хозяйственный магазин. К сожалению, он тогда приметил лишь хозяйку, а на собаку не обратил никакого внимания, может, это и не дог совсем был, только вот, помнится, крупную псину она держала на поводке, и его еще поразил такой контраст: большая собака и маленькая хозяйка.

Солнце еще стояло высоко, палило безбожно, и Костричкин, угнетенный зноем, шагал медленно, равнодушно поглядывая по сторонам. Но когда он сошел с горячего мягкого асфальта, пахнущего дымом и нефтью, и ступил на зеленую траву, и попал в царство длинных теней от деревьев, то как-то незаметно для себя пошел намного быстрее. На середине бульвара он постоял, поглядел в один его конец, в другой, но собак почему-то там не было. И, как ни странно, бульвар в этот час был безлюден, если не считать женщины с детской коляской, что сидела под липой, да двоих мальчишек, которые гоняли ногами волейбольный мяч. А впрочем, сейчас было неподходящее время для выгула собак, поскольку жара еще не спала, да и не успели их хозяева вернуться с работы, поужинать, сделать что-либо по дому. Вот когда у них схлынут на сегодня домашние заботы, а солнце зависнет над самым горизонтом, станет лишь светить и не греть, тогда-то и потянутся они с собаками на скверы и бульвары, в то время и он выйдет прогуляться и где-нибудь встретит черного дога.

Костричкин еще прошел вдоль бульвара по узкой тропке, протоптанной в густой траве, под тенью лип и берез, и скоро почувствовал себя бодрее, усталость постепенно покидала его, а в голову вливалась свежесть, вместе с которой крепли и новые мысли, что так и этак петляли вокруг Кати. Конечно, он будет тогда горе-руководитель, если не обуздает дерзкую девицу, не сломит ее гонор. Ведь это лишь на первый взгляд кажется, будто она неуязвима — работает хорошо, в книге жалоб у нее одни благодарности, но если помороковать мозгами, то можно сделать так, что и наоборот все будет. Разве, скажем, нельзя найти человека, который за определенную мзду что хочешь напишет о ней в книгу жалоб? Конечно, можно. А тогда уже и выговор в приказе легко ей состряпать. И он не станет это дело, пожалуй, откладывать в долгий ящик, а завтра же и попробует разыскать подходящего человека.

Уже в самом конце бульвара он встретил девчонку с собакой, вернее, каким-то собачьим лилипутом на коротких ножках, пучеглазым, с торчащими, как у тушканчика, ушами. Собака будто заведенная носилась вокруг девочки и пугливо вздрагивала от каждого шороха и воробьиного крика. И, конечно, зря с визгом лаял четвероногий лилипут на Костричкина, который и не думал его бояться и все так же неторопливо шагал узкой тропкой, затем пересек мостовую и скрылся в переулке.

Дома он первым делом принял душ, потом долго стоял в одной майке перед зеркалом, причесывался и, внимательно рассматривая свое лицо, думал о том, что он мужчина еще далеко не бросовый. Пускай навязчиво блестит у него голое темя, но зато нет нигде седины, даже на висках волосы черные. Да и телом он еще плотен и брюшком большим не обременен, как многие мужчины в его возрасте, а отсюда и походка у него легкая, и упругости в ней хоть отбавляй. И непонятно было Костричкину, отчего это ему такое непочтение от Воронцовой, почему она так жестоко с ним обошлась?

Он накинул на плечи длинный махровый халат, прошел на кухню и открыл холодильник. Раньше Костричкин находил там какую-нибудь похлебку, а теперь который уже день жена была с ним в ссоре

и нарочно ничего не варила. Сама Анна Григорьевна почти никогда не ела первого, но все равно аккуратно готовила разные супы, зная, что без горячего он обычно остается голодным. И Костричкин на всякий случай проверил две кастрюли, которые стояли в холодильнике, но ни в той, ни в другой варева не было. Тогда он съел три сырых яйца, попил чаю и, чувствуя почти прежнюю пустоту в желудке, прошел в комнату жены, чтобы почитать письмо, которое прислал вчера сын.

Утром Костричкин видел, голубой конверт лежал на кухонном столе, но сейчас его там не было. Стало быть, жена, уходя на работу, убрала письмо к себе. Так оно и оказалось. Выдвинув средний ящик в ее туалетном столике, где жена обычно хранила разные документы, он скоро нашел этот конверт и, немного волнуясь, вынул из него листок, исписанный знакомым мелким почерком.

Сын писал матери, что у них большая радость, недавно они переехали в трехкомнатную квартиру в новом доме, где есть и лифт, и горячая вода, и ванная. Дом, оказывается, высокий, в несколько этажей, стоит на самом берегу Енисея, из окон видно, как плывут по реке нарядные белые теплоходы, разные баржи. Одну комнату они отвели под детскую, а самая светлая и большая, окна которой глядят прямо на Енисей, ждет, мол, ее, Анну Григорьевну. Еще сын сообщал, что жена его недавно тоже получила диплом инженера, и теперь они вместе работают на одном заводе. По письму выходило, у сына все хорошо, вот только не хватает матери, которую он ждет не дождется. В конце письма все они — сын, невестка, внучка — целовали Анну Григорьевну.

Костричкин знал, что сын на него кровно обижен, все не может забыть тех оскорблений, которые он в свое время нанес Анне Григорьевне, когда хотел с ней разводиться, и давно уже о нем в письмах не спрашивал, приветов ему не слал. Но все равно Костричкин надеялся, что сердце сына постепенно оттает и тот вспомнит о нем. Оттого он частенько втайне от жены читал письма сына, ища в них о себе хоть одно слово, хоть какой-нибудь намек. Но сын все упорно молчал о Костричкине, будто и не было у него отца или умер он давно. Вот и на этот раз в письме о нем ничего не сказано. «Не простил еще…» — вздохнул Костричкин и положил письмо на место, задвинул ящик и, поглаживая дергавшийся глаз, поскорее выбрался из комнаты Анны Григорьевны.

Не зная, чем себя занять, он вышел на балкон, посмотрел сверху на автобусную остановку, где вот-вот должна появиться Анна Григорьевна. От центра прошел один автобус, второй, третий, каждый раз из него выходило много народу, но жены пока не было видно. Костричкин отметил, что последние дни она стала намного позже возвращаться с работы. Раньше, бывало, глядишь, и шести еще нету, а жена уже семенит от автобуса с сумками да сетками, набитыми разными продуктами, а сегодня вот и за семь перевалило, но ее все нету и нету. Как бы и на самом деле не намылилась она к сыну. Ну где ее до сих пор леший носит? Бегает по магазинам, закупает всякие подарки для внучки с невесткой? А может быть, насчет билета хлопочет, теперь с ним не так-то просто: кто с юга возвращается, кто на юг еще едет.

Костричкина вдруг охватила тревога, сейчас он поверил, что Анна Григорьевна вполне может уехать к сыну. Ведь коли здраво рассудить, то ее ничто тут особенно не держит. Рабочего стажа у нее давно хватает, она, считай, девчонкой пришла на свою фабрику. И как-то с год назад говорила, что имеет право хоть завтра уйти на пенсию. Вот она и уйдет, а там смотает удочки к сыну, станет маленькую внучку тетешкать. Ведь сын недаром пишет, будто для нее уже отдельная комната приготовлена. Как после этого не уедешь? А вот он будет один куковать в пустой просторной квартире, сычом сидеть по вечерам, со стенами разговаривать.

Тут его левый глаз сильнее задергался, притом так устойчиво, с одинаковым ритмом, словно в нем исправно и беззвучно тикали невидимые часы. Он снова вспомнил о черном доге, с надеждой посмотрел в сторону сквера, но люди с собаками там еще не бродили, видно, час их не приспел, и Костричкин решил посидеть у телевизора, чтоб немного успокоиться.

Передача была на удивление скучная, на экране все время маячила фигура какого-то человека, сгорбленного под тяжестью непомерно большого рюкзака. Он долго брел по унылой, голой пустыне, иногда останавливался, ковырял палкой-посохом в песке, что-то разыскивая, и через минуту опять шел и шел в неведомое и бесконечное. Костричкин возмущался передачей и хотел переключить телевизор на другую программу, но ему было лень вставать с дивана, на котором удобно устроился…