Анчутка
Шрифт:
11. Клеймо
После того как Креслав принёс голову и руку с перстнем Кадын-хану, тот ему свободу дал как и обещал, гнать не стал, да и племянника своего всё чаще в дела свои посвещать начал, словно того своим приемником хотел сделать. А Манас словно ожил — прикепел к Сороке. Сдружилась и Сорока с Храбром, о прошлом забыв — о себе ничего не сказывает, да и о его жизни не спросит. Всё вместе делили: и радости, и печали.
Лето летом сменилось в шестой раз. Уж возрос Манас и Сорока за ним торопится. Сорока всё в веже у Креслава живёт, что неподалёку от курени стоит. Он ей левую сторону в веже
Креслав всё уж давно о той подметил — понял, что отца её по навету злому оговорили, что Военег верно знает убийцу, верно брат это его, глава рода, что наместником в Курске сидит в детинце за частоколом высоким, куда и не пробраться. Только молчит Креслав, правды не сказывает. Может смирился Креслав? Выжидает. Сам решил тихомолком действовать, чтоб Кыдан не прознал о его оплошности. Не мог Креслав клятвы своей преступить данной не хану вовсе, а возлюбленной Тулай, да и сам он издыхал от неприсыщенной жажды мести, изъедающей его пересушенную гортань, люто алкал омочить её кровью насильника его нежной Тулай.
Если бы не Сорока верно бы зверем обратился, да глядя на эту щебетунью, тоже свой хмурной взгляд добродушием всё чаще обряжать начал — девица боль свою уняв, сама согрелась и остальных вокруг себя из полона смертной тоски выпутала. Вроде жизнь наладилась, да пришла беда откуда не звали. Окрасилась степь рыжими красками. По утрам холодит осень своей морозностью.
Всё чаще Креслав стал ловить взгляды Манаса, непростые, как мужи, по своему обыкновению, с любострастием на жен смотрят. Сразу осанятся, плечи расправляют, глаза сужают, да исподволь, словно зверем алкающим лань в степи ведут. Вот и сейчас, издали к ней взглядом прильнул уж, пока конь его к веже рысит, глаза не отведёт, а та знай своё, крутится вокруг котелка над огнём, хлопочет, стряпает. Увидала его, рукой радостно машет. Креславу, что поодаль был, подле табуна своего, кричит:
— Дядька Креслав, Храбр приехал, как раз скоро козлятина сварится! — и дальше хозяйничает у огня.
Манас возле Креслава коня осадил, сам не спешит на землю ступить.
— Я так понимаю, Сорока зазря столько еды наготовила?! — ехидным оком того соизмерил, подмечая восторженность, которая после его слов как-то резко спала, переменившись тоскливым разочарованием.
— Кыдан-хан со своими беками надумал веселиться и меня зовёт. Уж верно собрались все.
— А ты не спешишь туда значит?
— Угу, — сухо тот гукнул, понимая, что всё тяжелее ему от Сороки свой статус скрывать, не смея даже и представить, что случится, когда ей правда откроется, как поступит она и что подумает.
— Зато к Сороке так бежал, что чужую кровь даже не омыл.
Только сейчас степняк заметил, что руки обагрены. О бока принялся отирать их, запекшуюся кровь с щеки снять хочет — въелась, и доспех весь ею пропитан.
— Полон привели, — вроде как оправдывается. — Кыдан сказал, что поэтому всех беков собрал.
Креслав несдержанно хмыкнул, накидывая мягкий войлок на свою кобылу, верно сам куда-то собираясь, и колко подметил:
— А скажи мне, господин, всех ли Кыдан-хан так угощает, кто робов тому приводит?
—
Десять дней назад обоз с оружием и товаром византийским взяли. Там мечей две арбы только, а шёлка в два раза больше. А до этого в соседней курени бек зарвавшийся моего меча отведал.— С тобой был — как не знать— его кыпчаки лошадей Кыдана с пастбища увели, а когда ты попросил дядькино вернуть, тот меч оголил, а ты его в два маха на свой насадил.
— Мы тогда не только лошадей своих назад вернули, так ещё и его прихватили. А в ту луну были на пушной делянке урусов. Вот и решил отблагодарить нас хан.
— Ой ли? — хитро на того снизу смотрит.
— Говори, что знаешь, — подозрения и так мучили Манаса, что хан неспроста праздник устроил, а после этих слов, стало даже не по себе.
— Знаю то, что ты недоброе надумал сотворить — на Сороку с желанием смотришь, — говорит, сам правды не открывая, но понимая что связь с Сорокой, в новом положении наследника, Манасу навредить может, да с Сороке может опасность угрожать, а коли известно кому станет, кто она на самом деле, так и Креславу несдобровать — откроется его многолетний обман, что Тулай вовсе не отомщена.
— Она действительно нравится мне.
— Вы не можете быть вместе.
— Она никогда не узнает, кто я…
— Уверен? — Креслав не дал договорить. — Больно ей будет, не простит она нашего с тобой предательства. Да и Кыдан не позволит, стать ей даже твоей наложницей, как только он узнает кто она.
Манас, пытаясь заглянуть в его единый глаз, с непониманием уставился на Креслава, затягивающего подпруги на своей лошаде. А тот томил молчанием, не спеша делиться сокровенным, известным лишь ему одному.
— Тебе что-то известно о Сороке? — нетерпеливо прошипел, понимая, что наставник скрывает от него крайне важное.
— Она его дочь, — сказал между прочим, словно что-то обыденное, при этом поглядывая в сторону беззаботной Сороки скачущей возле входа в вежу.
Манас не сразу понял о чём тот говорит или не хотел этого принять. Его окатило всего разом и удивлением, и страхом. Испытав сильное потрясение, он даже на долю времени забыл как дышать. Показалось, что оглох или будто не на яву он то слышит, а дурной сон вдруг реальностью ему кажется.
Справившись с оторопью, от которой как казалось Манасу, расплющило его, он ещё раз посмотрел в сторону вежи Креслава. А там она… Стоит и смотрит на них. Нет, она смотрит на него. Думает: чего они там возятся? Руку вздёрнула кверху — зазывает. Манас не торопится ответить, взглядом ту буравя. Повод в руках сжал, желваки на скулах заходили. Кровь куда-то вниз отхлынула, аж холодом внутренним пробило до самой маковки.
— Что ты такое говоришь?..Ты намеренно лжёшь мне, хочешь очернить Сороку!..Только зачем это тебе нужно?!
— Ты всё правильно понял… Я её в ночь увезу — не беспокойся так. Не увидишь её больше, — изучив его безумный взгляд полный замешательства, успокоил Креслав. — Сорока ничего не поймёт — я всё быстро сделаю, она даже не успеет испугаться.
А у Манаса внутри мысли, что табун коней на перегоне, несутся куда-то вдаль, дороги не разбирая, а последняя фраза, словно холм в степи мигом появившийся, остановил всё разом. Подсобрался, на кулак повод накрутил. К Креславу коня своего правит, пока тот на своём перемётную суму к седлу приторачивает. Ох, не по нраву тот взгляд Креславу пришёлся — кабы бед не натворил сей полукровка.