Анчутка
Шрифт:
— Ты хочешь остаться подле неё?! — сказав, утробно крухнул. — Вы два безумца, — упёрся концом лука в его грудь, явно пытаясь причинить тому боль. Креслав, сдерживаясь, глухо прохрипел. — Она, ради тебя, не захотела стать женой Ясинь-хана. Она променяла свою беззаботную жизнь на эту проклятую любовь! А ты? Что ты мог ей предложить?! Или ты намеренно увёл её за собой, чтоб досадить мне?!
— Я тоже полюбил её, хан. Мне ничего не нужно было от тебя! Если бы я знал, что это так закончится, то никогда бы не позволил ей даже посмотреть в мою сторону, никогда бы не заговорил с ней! — чувство глубокого раскаяния терзало его изнутри. — В тот вечер я не ожидал,
Чувство глубочайшего раскаяния было отчётливо пропечатанно во всём его естестве. А Кыдан словно не слушал того, а о чём-то думал. Хан хитро скосился на северского.
— А ведь ты не просто так появился в нашей курене. Ты слишком быстро согласился обучать кыпчаков славе. Ты больше года жил среди степняков, якобы желая остаться у нас.
Кыдан впился своим проницательным взглядом в его единственный глаз, а острым древком надавил ещё сильнее, что проступила кровь, из надорванной раны. Креслав терпеливо сносил всю боль, лишь пробивший его пот выдавал напряжение.
— Молчишь?!
— Позволь мне убить их, а потом я вернусь к тебе, чтоб принять смерть от твоих рук.
— Кто послал тебе сюда и зачем?
— Князь Ярослав… Вы стали подходить всё ближе. Вы вынудили торков бежать. Вы стали грабить купцов и гостей иноземных. Ярослав хотел узнать о вас получше. А потом я встретил Тулай… Я полюбил Тулай. Я поэтому и решился на побег, я понимал, что не смогу ей дать того, чего она достойна.
— А что изменилось сейчас?!
— Я хочу остаться здесь, если позволишь. Я погиб для них, — кивнул в сторону.
— Так уж и быть, — вновь бесцветно произнёс Кыдан, отдёрнув древко от груди северского, — я позволю тебе стать сторожевым псом возле её юрты.
— Благодарю тебя, мой повелитель. Твоя милость безгранична, — выдохнул, почувствовав облегчение.
Кыдан присел перед Креславом и, притянувшись к его уху, шепнул желая разжечь гнев того ещё сильнее:
— Хочешь ещё кое-что знать? — заглянул в небесно голубой глаз северского. — Моя сестра, — замолчал не в силах этого признать самому себе, — понесла от этой стервы.
Хан вышел из скромной юрты оставив Креслава в полном оцепенении. От надрывного крика его лёгкие раздирало сухим кашлем. Давимый удушьем с кровавой пеной на уродливых губах, он, не в силах сдержать свою душевную боль, повалился на бок. Он орал, рычал, вопил, хрипел, пока не осип, надорвав свои связки окончательно. Утробный рык, переполненный скорбью и отчаянием, догнал верховых степняков уходящих к курени.
***
Принимая открывшуюся правду, Манас вознамерился убить Креслава — ведь и он виновен в смерти его матери. Его наставник виновен, что он — урус. Постояв немного возле её могилы, он решительно пошёл в его вежу, а тот его уже ждал там. Северскому воину ничего не стоило обезоружить юного степняка. Он, сковав его в своих руках, лишь сипло сказал надорванным горлом:
— Ты сможешь закончить начатое, когда я вернусь, господин.
— Тогда возьми меня с собой! Я хочу убить его сам! — приказным тоном произнёс Манас, пытаясь вырваться из живых оков.
— Я поклялся Кыдану, что принесу его голову лично, — звучало безгневно, но твёрдо. Скорее всего Креслав просто не желал рисковать племянником хана, сыном Тулай, чьи нежные черты тот перенял от своей матери, хотя раньше всегда охотно брал его с собой на другие вылазки.
— Ты боишься, что я не смогу убить своего
отца? — Креслав молчал. — Дядя, поэтому меня ненавидит? — слёзы потекли по ещё нежным юношеским щекам Манаса, и он на время прекратил свои бессмысленные терзания в крепкой хватке своего наставника.— Он любит тебя, — увещевающе мягко на сколько это было возможно произнёс Креслав.
— Любит?! — Манас не понимал такой любви и не желал принять её, такую жестокую и несправедливую.
— Ты очень сильно похож на его сестру, — пытался тому донести. — Ты как и она добр и не терпишь неправды. Поэтому ты слаб. Твой дядя лишь пытается оградить тебя от страданий, которые преследуют всех слабых людей.
— Я урус?! Он не может любить сына уруса! — Манас не мог смириться со своим происхождением, покориться этим обстоятельствам. Он медленно наполнялся гневом и рычал, бился, метался в руках своего наставника, пока обессиленный не сник. А когда притворился спящим, Креслав вышел из вежи…
***
Понимая провальность своего побега, Манасу совершенно не хотелось возвращаться. Блуждая по окрестностям, он достиг места сечи. Побродил средь мёртвых тел, которые урусы не пожелали прихватить с собой. Взалкав, добрёл до рощицы заприметив дикую грушу и обрёл там обезглавленного. Он выплеснул всё своё негодование на него. Не найдя хоть какого-то оружия, он рвал и терзал его руками, бил, пинал, раздобыл где-то камень и бросая его на грудину изломал все кости. А потом замер.
— Почему? — сорвался отчаянный, безответный вопрос, а потом завопил обращаясь к окровавленной груде, которая уже и не была похожа на статного курского витязя. — Почему ты мой отец?!
"Почему я не знал отцовской мудрости? Почему я не слышал от матери колыбельных? Почему я должен ненавидеть часть себя?" Этих почему было бесконечное множество.
Излив свой гнев, но не присытив алчбу мести, Манас, провожая солнце в закат, побрёл назад, наверное даже мечтая, чтоб по пути его растерзали волки.
Остановившись возле реки наполнить мех (мягкий сосуд для питья), Манас заслышал тонкий скулёж. Но верно думая, что показалось, продолжил набирать воду. Заглянув в реку, как в зеркало, от увиденного даже пошатнулся. Нет ни сама кровь его страшила, а то что он выпачкался в крови своего врага, насильника матери, его… отца. Зачерпывая ладонями воду он принялся остервенело умываться, смывать кровь с рук. Он неистово тёр их, а казалось, что кровь не уходит, въевшись глубоко в кожу.
— Я не хочу быть урусом, — цедил, желая и вовсе не знать этого.
Казалось, что рудистостью наполнилась река, степь, а перекинувшись на нижний край неба, окрасила и его кровавой полосой. Закат.
Очнуться от наваждения Манасу помогло то самое скуление, которое слышал ранее. Тихо ступая по прибрежному сырому настилу, пошёл на звук, ведя ухом в поисках источника. То ли человек, то ли щенок. Для щенка слишком высоко, да и не мужчина это. Звук раздавался возле зарослей камыша, а как подошёл, стих. Прислушался. Верно показалось.
Манас невольно вздрогнул, когда его сапога коснулась чья-то рука. В камышах, по пояс в воде, лежал северский ратник. Но он был не таким, как другие, которых Манас видел прежде — мелкий больно, словно ребёнок. Теперь понятно, что за скулёж был слышен.
— Сдохни уже, тварь, — со всей силы оттолкнул от себя.
— Помоги, — жалобно прозвучало на славе.
Урус вновь потянулся к тому рукой своим жестом, прося о помощи, но обессиленно обмяк, потеряв всякую надежду на спасение, видя мутным пятном удаляющуюся фигуру.