2070
Шрифт:
— Что вы наделали? — неприятным голосом закричала пожилая идморка. — Звери! Вы, проклятые Богами, как смеете трогать наших детей, отравлять их разум своими безумными идеями, принижать и опускать на уровень жёлтых рабов? Вы обещали! — отскочив от столба с неожиданной прытью, она схватила Узза за правую ногу и попыталась стащить с лошади.
В тот же миг клеймо на её запястье загорелось красным, и идморка упала на землю, неестественно выгнув спину и ноги. Она не кричала, нет… Её лицо исказилось, а челюсть свело настолько сильной судорогой, что она не могла издать ни звука.
— Мама! — Сталиа рванулась вперёд, но цепи, крепко охватывающие её запястья, были куда крепче. — Что вы творите? Не трогайте её, не смейте! Отец! — она заозиралась, выискивая в толпе Понироса. — Отец, помоги!
Я тоже огляделся и увидел его. Он стоял, окружённый сыновьями, с перекошенным от боли лицом, но не двигался. Сталиа кричала, и с каждым её зовом он вздрагивал. Сыновья тормошили его, что-то шептали наперебой, но он не реагировал. О чём он думал? Готов ли был пожертвовать своей семьёй ради расположения Иных
Тем временем Узза тоже обратила на него внимание.
— Понирос! — он вздрогнул, когда она окликнула его. Сделал шаг назад, будто собрался бежать, и я приготовился в любой момент сорваться за ним в погоню. Верность Уззе затмевала любое сочувствие. — Ну же, Понирос! — в голосе Уззы прорезались угрожающие нотки. — Выходи сюда. Нам нужен твой совет, мудрый ты мой советник.
Понирос медленно пошёл к нам.
Глава 17
Когда-то давно в школе я серьёзно поссорился с учителем литературы. На том уроке мы разбирали балладу Стивенсона «Вересковый мёд». Мрачная и неоднозначная история, она сильно встревожила меня. Прочитал её я сильно заранее, недели за три, желая впечатлить учителя, а заодно обдумать её хорошенько и сформулировать мнение о ней. Ожидая от автора «Острова сокровищ» балладу о храбрых воинах, сражениях и весёлых пирах, я оказался буквально раздавлен жуткой историей предательства и странного патриотизма. Я ходил подавленный и хмурый и всё никак не мог переваривать поступок отца из баллады. Поэтому, когда на уроке учитель начал говорить о великом героизме и любви карлика к родине, я не выдержал. Я всегда был спокоен и вежлив, и даже в спорах на литературные темы помнил о субординации. Наверное, поэтому учитель был шокирован моей пламенной речью до такой степени, что не пытался заставить меня замолчать. Я долго и в резких выражениях говорил то, что думал о предательстве и убийстве сына отцом — и ради чего? — какого-то напитка? Я отодвигал на задний план жестокость шотландского короля, уничтожившего целый народ, но акцентировал внимание на не менее зверском, на мой взгляд, поступке карлика. Когда я закончил, учитель ещё несколько минут молча смотрел на меня, то снимая очки, чтобы протереть их полой пиджака, то снова водружая их на крючковатый нос. Мои одноклассники переводили взгляд с меня на него, ожидая, когда разразится буря. На удивление, учитель начал говорить спокойно, слегка подрагивающим голосом. Он отметил, что, хоть формат моих мыслей и был несколько эксцентричным, я высказал именно свои идеи, а не чьи-то из учебника или интернета. Это было единственное, за что он похвалил меня. После он, глядя в окно, начал длинную речь о любви к родине, своему народу и возвышению общества над личностью. Он утверждал, что нельзя было ни карлику, ни мальчику склоняться перед королём и открывать тайный рецепт. И дело ведь даже не в самом рецепте… Всё куда глубже и символичнее, но мне простительна поверхность мышления в силу возраста. Я слушал его, прикусывая зубами внутреннюю часть щеки, чтобы не сорваться. Я понимал, что он имеет право на своё мнение, но мне было до боли тяжело его слышать. Наконец, он закончил и, глядя на меня, снисходительно усмехнулся. В его глазах я ясно читал, что он считает меня ещё глупым ребёнком, пусть и не лишённым перспектив личностного роста. Наверное, именно это стало последней каплей. Если бы он просто перешёл к другому вопросу или вызвал родителей в школу, я бы смирился. Но эта ухмылка была сродни неспортивному поведению: добивать поверженного соперника недостойно. И я, дрожащим от волнения голосом, поинтересовался, согласился бы он так же обречь своего ребёнка на гибель. Та ссора стала одной из легенд моей школы. Нельзя было сказать, что кто-то в ней оказался победителем. После долгого разговора с учителем, директором и школьным психологом, родители провели со мной беседу. Они не ругали меня за грубость учителю, но объяснили, что далеко не всегда то, что кажется мне неправильным и недостойным, является таковым на самом деле. И есть люди, которые будут придерживаться диаметрально противоположного мнения. А когда дело касается семьи, нельзя ни в коем случае навязывать человеку свои взгляды и пытаться его переубедить, и тем более непозволительно использовать болевые точки, чтобы одержать верх над оппонентом.
Эта история вспомнилась само собой, пока Понирос двигался к нам. Никогда не думал, что могу оказаться в роли безжалостного короля. Впрочем, и роль отца я с трудом мог наложить на себя. Вряд ли на Идмо когда-либо слышали про вересковый мёд, но почему-то я был уверен, что некий аналог этой истории у идморцев был. Или же у кого-то из присутствующих был шанс в будущем написать сказание о идморце, которого поставили перед выбором: семья или родина.
Жена Понироса перестала корчиться от боли и теперь просто лежала, раскинув руки и глядя куда-то в сторону. Кончики её пальцев окрасились кровью: она обломала себе ногти о твёрдую землю. Сталиа наконец перестала кричать и теперь просто обвисла, не обращая внимания на боль в вывороченных руках. Тише всех
вёл себя Норв. Он прижимался, насколько позволяли цепи, к сестре и не реагировал на происходящее, только быстро переводил взгляд с учеников на нас с Уззой, потом на мать, а затем опять на соплеменников.«Ребёнок, всего лишь глупый ребёнок, невольно вовлечённый в жестокие взрослые игры» — подумал я. С тоской огляделся и почувствовал дикое желание завыть от окружающего меня мира. Узза бросила на меня предостерегающий взгляд.
Наконец, Понирос оказался подле Уззы. Казалось, он постарел лет на двадцать, пока шёл эти несколько метров.
— Скажи, Понирос, — обманчиво мягко проговорила Узза, — что ты считаешь высшей ценностью? Ради чего готов отдать свою жизнь?
— Вы прекрасно знаете, госпожа Узза, — тихо ответил тот. — Знание. Без них я не мыслю своё существование, ради них каждый день я просыпаюсь с первыми лучами и борюсь с устаревшими взглядами целителей. Я стремлюсь сделать нас великой и разумной расой, осваивающей космос и продвигающей науку с каждым годом только вперёд.
— И ты прекрасно знаешь, кто может тебе помочь в этом, не так ли?
— Вы, — Понирос поднял голову и устало посмотрел на Уззу. — Когда только вы появились, я понял, что Боги дают мне шанс совершить то, о чём я всегда мечтал: прорыв. Долгие годы я был вынужден хоронить свои идеи и мысли в угоду старым обычаям, подчиняясь постулату, что космос всего лишь дорога к Богам, которую необходимо охранять от вторжения чужеземцев. Я знал, что там, в темноте, скрываются другие планеты и иные народы, чтобы не заявляли целители. И я был прав.
— Да, — согласилась Узза. — Ты опередил своё время, Понирос. Тебе простительна даже вера в Богов и то, что именно они привели нас сюда. Ты видишь в нас свет и благо, а твои соплеменники считают, что мы те, кто погубит ваш народ, уничтожит всю планету. Жаль, они не понимают, что мы не несём разрушение и хаос, нет, — покачала головой Узза. — Напротив, наша цель создать альянс просвещённых и процветающих планет. Наши методы могут показаться излишне радикальными, — она повысила голос, чтобы было слышно всем, кто сейчас собрался здесь. — Но лечение никогда не бывает приятным и лёгким. На некоторых планетах нам пришлось разлучить родителей с их детьми, чтобы воспитать новое поколение, прогрессивное и не отягощённое старыми устоями. Мы могли устроить подобное и здесь, и, поверьте мне, вам бы это не понравилось. Мы пошли на уступки вам, согласившись сохранить привычный для вас образ жизни. Взамен мы потребовали немногое: возможность обучать ваших детей. Скажи, Понирос, почему твои дети идут против нас? Почему вместо света и надежды на великое будущее они видят лишь мрак и угрозу их благополучной жизни?
— Я не знаю, — еле слышно выговорил тот. Он тяжело дышал и, казалось, был готов упасть без сил на землю. — Я всегда учил их, что их предназначение — получение новых знаний и передача их последующим поколениям. Мне и в голову не могло прийти, что всё, что их интересует — положение в обществе и власть.
— Тогда ты, должно быть, согласен с тем наказанием, которое выбрал для них учитель? — Узза слегка склонила голову на бок, внимательно следя за своим советником. — Я права?
Я почувствовал поднимающуюся к горлу тошноту. Убежать, скрыться, спрятаться — что угодно, лишь бы не быть свидетелем этой сцены. Ученики и солдаты, будто восковые фигуры, молча и неподвижно наблюдали за происходящим, и их равнодушие вызывало омерзение, жена Понироса, всё ещё лежащая на земле, еле перебирала пальцами и рвано дышала, а Сталиа с Норвом, прикованные к столбу, с надеждой смотрели на отца. Мелькнула ли хоть на миг в их головах мысль, что тот согласится с Уззой? Или они слепо верили ему, уверенные, что тот никогда не предпочтёт дело всей его жизни им?
Мне не хотелось слышать ответ Понироса, но я не смел покинуть Уззу. Возможно, когда-нибудь я ей расскажу балладу, которую до сих пор помнил наизусть, но я сомневался, что она сможет понять мои чувства. Я был уверен, что она в любом бы случае выбрала родину, независимо от того, кому суждено было погибнуть в волнах моря. «А тебя она выбрала бы, как думаешь?» — мерзкий голос, так похожий на голос Ига, невовремя зазвучал в сознании, и я, болезненно поморщившись, помотал головой.
— Нет, — выдохнул Понирос.
Узза вздрогнула, но смогла удержать на лице спокойное выражение. Даже нечто осталось внутри неё, лишь тихо всколыхнулось, будто разминаясь.
— Неужели? — процедила Узза, наклоняясь к идморцу.
— Простите меня, — покачал головой Понирос, — но я иначе не могу. Они мои дети. Не было у них злого умысла, госпожа, — глядя Уззе в глаза, твёрдо произнёс он. — Как и не было мысли оказывать сопротивление вашей миссии. Как ни горько мне это признавать, но они просто глупы. Их неопытность и беспечная жизнь, что я им обеспечивал все эти годы, сыграли злую шутку. Наказывать их бесполезно, ведь они даже не понимают, в чём провинились.
— Хочешь сказать, — медленно проговорила Узза, — что твоя дочь напала на нашего солдата по глупости? И покалечила его, уже неспособного дать отпор, тоже потому, что глупа? Неужели она не может осознать тяжести этого проступка? Если твоего сына я ещё готова простить, — Понирос подался вперёд, и в его глазах появилась надежда, — то дочь твоя не заслуживает прощения. Мальчишку ещё можно перевоспитать, — Узза внимательно посмотрела на Норва, — возможно, несколько лет вдали от дома, богатств и праздности помогут ему ступить на верный путь. В конце концов, он действительно всего лишь ребёнок. Но вот она, — Узза махнула в сторону Сталии. Невольно я подумал, что хозяйка с удовольствием отыграется на идморке за свой срыв и попытку обратить на себя моё внимание, — явно осознавала, что творит. Скажи-ка мне, Понирос, чтобы ты сделал с учеником, поднявшим на наставника руку?