Жирафа
Шрифт:
– Очень приятно, - соврала Вика.
– Может, будем пить чай?
– предложил папа.
– Я зашёл в "Зелёный мыс" и принёс вам торт.
– Не вам, а ей, - поправила его Вика.
– Ты ведь не знал, что я так рано вернусь. Так что не надо, я не маленькая. Для неё старался.
Папа растерялся. Может, у Вики и капризный характер, может, она и взбалмошная, но добрая девочка, в этом он не сомневался. Если ей и вздумается вредничать или хамить, то не в присутствии посторонних, это точно.
Но сейчас в неё как будто вселился юркий и пронырливый бес:
– Вичка, ну, не надо. Не будь жадиной. Торта на всех хватит.
Он думал, что шутливым тоном сможет утихомирить её гнев, но не тут-то было. От того, что он назвал её детское, домашнее имя, ей стало ещё гаже.
– Я потом поем, - сказала она.
– Если она, - быстрый взгляд на Жирафу, - мне что-нибудь оставит.
И с этими словами Вика убежала в ванную. Включила воду, села на край ванной и зарыдала от злости, обиды и одиночества.
– Вика, выходи!
– позвал её папа.
– Вика, давай поговорим!
Но она молчала из принципа. Она не скажет ему ни слова. Он так и умрёт, не услышав звука её голоса. Потому что у неё нет другого способа показать, как он ей противен.
– Вика!!!
– требовательные удары в дверь.
– Не надо, - Олеся положила свою руку на его сжатый кулак.
– Иди сюда.
И она увлекла его на кухню.
– Витя, пожалуйста, оставь всё, как есть, - быстро заговорила она, гладя его по плечам, по вздрагивающим рукам.
– Ты хочешь от неё слишком многого. Она ведь только девочка, маленькая девочка.
Но он и слушать ничего не хотел.
– Ничего себе маленькая девочка!
– крикнул он.
– Да она настоящая мегера!
Олеся прижала палец к его губам, умоляя молчать.
– Я сейчас уйду, - он протестующе замотал головой, но она не отнимала пальца от его губ.
– А ты мне попозже позвони, расскажи, чем всё закончилось.
– Ты никуда не пойдёшь, - твёрдо сказал он.
– Нельзя, чтобы наша жизнь зависела от её прихотей.
– Это не прихоть, - Олеся не любила с ним спорить, но почему-то без споров не выходило.
– Она действительно переживает. Дай ей позлиться. Дай ей поплакать. Когда-нибудь она устанет, и всё будет хорошо.
Когда она, одетая, стояла на пороге, подставляя ему губы для поцелуя, он задал самый глупый вопрос из всех возможных:
– А как же торт?
Мужчина должен быть суровым и немногословным
Она совсем не помнила свою маму.
Когда мамы не стало, Вике было три года, и она была слишком мала, чтобы сохранить чёткие и осмысленные воспоминания о ней. Иногда в мозгу у Вики как будто зажигался волшебный фонарь, и в свете этого фонаря она видела свою маму - склонённую над детской кроваткой. Её руки заправляли за уши белоснежные волосы, и она, смеясь, говорила: "А чьи это ножки? А чьи это ручки?" У мамы были изумрудные глаза и густые, сросшиеся на переносице,
брови. Говорят, что такие брови - верный признак счастья. Врут, как всегда.И ещё мама была актрисой, и говорят - талантливой. И всегда, ещё студенткой, играла только главных героинь. Больно уж у неё внешность была подходящая. Только глянешь на неё - сразу ясно - главная. И даже один московский театр, только Вика забыла какой, принял её в свою труппу, да только вот не дождалась мама признания и славы. И осталась несыгранной Офелия, сошедшая в омут безумия, и Дездемона, ставшая жертвой оговора, и многие, многие другие прошли мимо мамы тихой вереницей - неузнанные, не воплощённые.
Но теперь Вика не знала, она правда помнит маму, или она помнит папины рассказы о ней, старые фотографии и единственную видеосъёмку. Иногда Вика забиралась с ногами в большое кресло и включала эту до мельчайших деталей засмотренную кассету - чёрно-белый, немой фильм, пятнадцать минут жизни её несчастной матери.
Камера дёргалась и скакала, а мама закрывала лицо руками, уклоняясь от объектива. Она сидела на разложенном одеяле под старым дубом, и даже широкое платье без талии не могло скрыть, что она беременна. Когда она, наконец, отрывала руки от лица, она хмурилась и поджимала губы, всем своим видом показывая, что не желает, чтобы её снимали. Она не хотела быть запечатлённой для истории с огромным животом, ей нужно было только одно - чтобы её оставили в покое и не мешали ждать ребёнка, не мешали ждать её, Вику.
Она что-то говорила папе, потому что именно он был незадачливым оператором, и поправляла растрёпанные ветром волосы. И папа приближался, снимая лицо крупным планом. Мама показывала язык и смеялась, морща нос, совсем как Вика. Потом она отвлеклась от объектива и принялась выкладывать из сумки еду, приготовленную для пикника: бутерброды, курицу, завёрнутую в фольгу, бутылку лимонада, папину серебряную фляжку. А потом она чокалась с камерой пластмассовым стаканчиком и произносила тост, а потом посылала воздушный поцелуй, а потом говорила, и смеялась, и жила...
Несмотря на то, что съёмка была немой, Вика без труда могла представить себе тот разговор, который происходил шестнадцать лет назад. Воображение уносило её в тот далёкий, солнечный, безмятежный день, в котором её ещё не было на свете, а мама была жива.
– Прошу тебя, ну, сколько можно повторять!
– она оторвала руки от лица.
– Я уродина. Слоноподобная уродина. Прекрати снимать!
Он посмотрел на неё с нежностью, но снимать не перестал.
– Ты самая красивая, и сама знаешь об этом.
Она хотела не улыбаться, но губы сами растянулись в польщённой улыбке.
– Я не верю, что беременность - это естественное состояние женщины. Мне кажется, что это скорее похоже на болезнь.
Он покорно подошёл ближе, чтобы снимать только её лицо - совсем не располневшее, не расплывшееся даже на девятом месяце.
– Вот так-то лучше, - сказала она.
– Пожалуйста - фас, профиль...
– Она вертела головой из стороны в сторону.
– А теперь посмотрим, что у нас в нашем походном рюкзаке...