Жирафа
Шрифт:
– Здравствуй, - сказала Олеся и тут же спохватилась, потому что это слово здесь, в больничной палате звучало как насмешка.
– Это я, Олеся.
Он не ответил, не повернул головы, ни один мускул не дрогнул на его лице, и она с ужасом подумала, что его лицо - белое, застывшее, с чёрными провалами глаз похоже на посмертную маску.
– Извини, что раньше не приходила, - быстро заговорила она, чтобы отогнать дурные мысли.
– Я не знала. А как только узнала - вот, сразу сюда.
Он молчал. И это молчание было хуже всего.
– Не хочешь поговорить?
– почти без надежды спросила она.
–
Некоторые думают, что разлука делает людей совершенней, но это не всегда так. Виктор больше не чувствовал к Олесе ни нежности, ни тяги. Он больше не ощущал её близости: то ли у неё изменился запах, или это он утратил обоняние.
– Ну, ладно, - она поднялась, как будто собиралась уходить.
– Не хочешь - не будем.
Она вышла из палаты и вернулась с влажной тряпкой. Лёгким движением протёрла его тумбочку, достала из сумки апельсины, груши, судок с клубникой, посыпанной сахарной пудрой, несколько глянцевых журналов и плеер.
– Это чтобы тебе не было скучно, - сказала она, раскладывая всё по местам.
– А мне и так не скучно, - раздался бесстрастный, автоматический голос.
– Но ты же ничего не делаешь!
– Она была рада, что он заговорил, и боялась упустить нить этой странной беседы.
– Ты что, так и лежишь целыми днями, глядя в потолок? Так нельзя.
По-прежнему, не отрывая взгляда от свежевыбеленного потолка, он сказал:
– Как это ничего не делаю? Я умираю. Разве этого недостаточно?
Олеся вскочила, как ошпаренная, её лицо исказилось гневом. Он невольно взглянул на неё и удивился, такой злой и сердитой он никогда её не видел. Настоящая фурия.
– У тебя всё не как у людей, - с жаром заговорила она.
– Ты бросил меня накануне свадьбы из-за какого-то дурацкого недоразумения...
– Я знаю, - тихо сказал он.
– Вика мне всё рассказала.
Но Олеся его не слушала.
– ... ты не хочешь меня слушать, избегаешь встреч из-за своей дикой ревности, а потом ещё и это - умирать вздумал! Ты думаешь о ком-нибудь кроме себя? Или это у вас семейное - не видеть дальше собственного носа?
– Она снова села на край кровати, взяла его руку и крепко сжала.
– Если обо мне думать не хочешь, вспомни о Вике. С ней-то что будет? Кому она нужна, кроме тебя?
Вика подслушивала под дверью, и тихонько заплакала, когда Олеся заговорила о ней. И правда, кому она теперь нужна? У неё есть тётя, но она живёт далеко, в Казани. А больше - никого, во всей Вселенной ни одной родной души.
– Ты так говоришь, как будто я притворяюсь, - с обидой сказал Виктор. Ты так говоришь, как будто я всё нарочно придумал, чтобы вам жизнь усложнить. Я заболел, понимаешь? Болезнь не спрашивает, готов ты умереть или нет. Она впивается в тебя своими клешнями и не хочет отпускать. А я обычный человек, и ничего не могу с этим поделать. Ни-че-го.
– Можешь, - убеждённо сказала Олеся.
– И ты не обычный человек.
– Она поднесла его руку к своей щеке.
– Ты - человек, которого я люблю. А я никогда бы не полюбила безвольного тюфяка.
Она взяла с тумбочки журнал и принялась бесцельно и раздражённо переворачивать страницы. Только что она говорила о любви, но её голос был строгим и враждебным. Но не Виктор был её врагом, а болезнь, которая завладела не только его измождённым телом, но и его душой.
– Ты меня
хоть помнишь?– неожиданно спросила она.
– Ты меня любишь хоть немножко?
Он посмотрел на неё с мукой, не находя нужных слов. Он не мог сказать "нет", потому что подошёл к той черте, у которой невозможно лгать. Но сказать "да" тоже было немыслимо. Сказать "да" в его положении - это значит обречь любимого человека на прозябание рядом с медленно угасающим инвалидом, - сварливым и требовательным. Скажи он "да", и она никогда не оставит его, скованная долгом. Жёны декабристов, которые уехали за своими мужьями в Сибирь, выбрали жизнь, полную лишений, но это была жизнь. А что он мог предложить Олесе? Только свою грядущую, неизбежную смерть. А она должна превратиться в нянечку, медсестру, сиделку, в кого угодно, только не в любимую женщину.
– Ты любишь меня?
– настойчиво повторила она.
– Неужели так трудно ответить?
– Это не важно, - выдавил он.
– Сейчас это уже не важно.
– Глупость!
– отрезала она.
– Только это и важно. Только это и имеет значение.
"Благородство, - подумал он.
– Благородство привело её сюда. Моя чёртова беспомощность и её чёртово благородство".
А как было бы соблазнительно сказать: "Да, я люблю тебя. То, что мы расстались - это самая моя большая ошибка, за которую я теперь расплачиваюсь жизнью. Останься со мной. Позволь погреться в твоём сиянии хотя бы последние дни. Не уходи. Я умер в тот день, когда потерял тебя". Как легко было бы принять её доброту, её заботу, её жалость. Как просто было бы назвать всё это любовью и быть счастливым.
Но он не мог. Не имел права, падая в бездонную пропасть, утягивать её за собой.
– Нет, - холодным, чужим голосом произнёс он.
– Нет, я тебя не люблю.
Она немного помолчала, осмысляя это короткое слово "нет". Потом вздохнула с облегчением.
– Я так и думала.
Вот сейчас она встанет, скажет: "Выздоравливай" и уйдёт навсегда. Он не хотел смотреть на неё, чтобы она не смогла прочитать мольбу в его взгляде. Смотрел опять на потолок - на белой поверхности появились цветные разводы. Поскорей бы она уходила.
– Я так и думала, что ты - непроходимый тупица, - сказала она. Думаешь, я сейчас обижусь и уйду? Думаешь уязвить мою девичью гордость? Она рассмеялась.
– Тому, кого бросили прямо перед венцом, уже ничего не страшно. Говори, что хочешь, ни одному твоему слову не верю. Ты меня любишь, я знаю.
– А зачем тогда спрашивала?
– он невольно улыбнулся.
– Хотелось услышать это от тебя, - она наклонилась и поцеловала его коротким, сухим поцелуем.
– Но если ты такой упрямый, я не буду настаивать.
У неё всегда были особые, доверительные отношения со своей судьбой. Она полагалась на судьбу, как другие полагаются на своих друзей - без сомнений, без опаски. Ей было трудно поверить, что жизнь - борьба, в которой побеждает сильнейший; ей казалось, что жизнь - это книжка с картинками, которая обязательно закончится свадьбой. Она никогда не искала свою любовь, как ищут её многие, уставая и злясь от бесплодности этих поисков. Она просто знала, что любовь случится в положенный срок, и даже если выбегать ей навстречу, этим ничуть не ускоришь её приход.