Чтение онлайн

обрушились на него за последние дни. Один из арестантов,

что лежал тут же у входа слева на нарах, не говоря ни

слова, подвинулся, уступая место новичку.

Уставший с дороги Зелимхан сразу лег, но спал

беспокойно, то и дело вздрагивал, поднимался и

оглядывался вокруг. Когда он проснулся от стука в дверь,

которым тюремщик будил заключенных, у него было

такое чувство, словно он и не спал вовсе.

Увидев новичка, все население камеры столпилось

вокруг Зелимхана.

Тут было немного чеченцев, и они

стали забрасывать его вопросами: «Ну как там на

воле? Ты откуда сам-то? А что делал на воле? Не видел

ли, случаем, моих?» Эти люди перебивали друг друга,

трогали молодого харачоевца за рукав, заглядывали

ему в лицо.

Не прошло и часа, как Зелимхан уже знал всех

в камере. Тот, что ночью уступил ему место рядом с

собой, попал в тюрьму за оскорбление городового.

Усатый, высокий, как жердь, горец — за конокрадство. Он

говорил о своей профессии с подкупающей гордостью,

картинно описывая свои подвиги, в основном ночные

вылазки в чужие конюшни. Старожилы камеры

рассказывали, что с того дня, как его привели сюда, он

не переставал требовать, чтобы его приняло

тюремное начальство; при этом он утверждал, что стоит

ему поговорить с начальством, и он окажется на

воле.

Оживленный разговор заключенных прервал

надзиратель, который повел их на прогулку.

Зелимхан сделал два-три круга по тюремному двору

и, отойдя в сторону, прислонился к стене тюремного

здания. Надзиратель грубо прикрикнул на него и

вернул на место в цепочку заключенных. «Вчера большой

начальник ругался, а сегодня — маленький! Откуда их

столько берется? — подумал Зелимхан. — И все кричат

как на непослушную скотину, вместо того, чтобы

разобраться: ведь оскорбили-то меня! И вот я в тюрьме,

а обидчики на воле. Где же справедливость? Нет, —

решил хмолодой харачоевец, — напрасно я тогда сдался

властям. Надо было бежать в горы, остаться на воле

и самому драться за свою честь. Нет, надо бежать

отсюда, обязательно бежать!» И желание быть свободным

поселилось в нем столь властно, что ни о чем другом он

и думать не хотел.

Когда их вернули обратно в камеру, Зелимхан,

приложившись ухом к стене, попытался расслышать

разговоры в соседней камере. Ему казалось, что там за

стеной находится его отец Гушмазуко.

— Ничего так не услышите, я много раз пытался, —

заметил ему один из новых товарищей, тот самый,

который уступил ночью место на нарах. — Давайте-ка

лучше позавтракаем. Меня зовут Николай Исакович

Бобров. Правда, это очень длинно, поэтому зовите меня

просто Николай.

— А меня зовут Зелимхан, — сказал харачоевец.

— Здесь, Зелимхан,

принято жить по-братски, —

начал объяснять Бобров, извлекая из своей сумки

п раскладывая перед горцем пайку черного хлеба,

черствый лаваш, сыр, репчатый лук и свежие яблоки.

— Ешь на здоровье!

— Спасибо, Николай, спасибо, — Зелимхан впервые

за последние недели от души улыбнулся, показав

ослепительно белые зубы. Оторванный от родных, он

впервые почувствовал, что не одинок.

Вскоре к ним подсел третий — веселый и очень

разговорчивый парень, который назвал себя

Костей.

— Коста, — на свой лад произнес Зелимхан имя

своего нового товарища, — а скажи, пожалуйста, зачем

вас арестовали?

— Меня?

— Да.

— Он у нас самый большой абрек, Зелимхан, —

ответил за него Николай и улыбнулся.

Костя невозмутимо жевал хлеб.

— Дело мое путаное и серьезное, — наконец

сказал он. — Короче говоря, взяли меня за участие в

заговоре.

— А что такой заговор, Коста? — не понял

Зелимхан.

— Заговор? Это значит, что я вместе с товарищами

хотел убить царя, — многозначительно ответил Костя,

улыбаясь.

Молодой горец с недоумением уставился на

товарища. «Как это может быть, чтобы русский человек хотел

убить белого царя?.. За что же ему убивать его?..» —

размышлял он, а вслух спросил:

— Разве русским тоже плохо делает белый царь?

Ведь царь русский человек?

— Гнет царя и его чиновников мы, русские,

испытываем не меньше вас, Зелимхан, — внимательно глядя

в глаза горцу, спокойно сказал Бобров.

— Бедному человеку везде плохо. Разве у вас там

в горах не так? — добавил Костя.

— Э-э, Коста, наше дело совсем плохо, — вздохнул

Зелимхан. — Вам один царь плохо делает, а нам и царь,

и пристав, и старшина, и стражник — все плохо делает.

Нам закон нету.

— И пристав, и старшина — все они защищают

богатых, поэтому все одного поля ягода, — зло махнул

рукой Костя.

В этот момент щелкнул волчок в дверях:

— Эй, тише там, — раздался голос надзирателя.

На минуту все умолкли. Из коридора доносились

лишь гулкие шаги тюремщика.

— Посмотрел бы я, какие они храбрые, эти

старшины, — первым нарушил тишину Зелимхан, поднимаясь

с места, — если бы с двумя-тремя надежными

товарищами был сейчас на воле! Там, в горах!

— Ну и что бы ты стал делать? — поинтересовался

Бобров, укладывая в сумку продукты.

— Я послал бы пристава Чернова и старшину

Харачоя Адода на кладбище.

— И думаешь, сразу стало бы хорошо?

— Вот это мужчина! — Костя похлопал Зелимхана