Выбор смерти
Шрифт:
— Когда-нибудь мы разогреем этот камень ядерной энергией, раздробим его на частицы почвы, укроем атмосферой, и сделаем весь этот мир зеленым.
— Ироническая часть Фрэзера считала, что это не следует делать из исключительно идеалистических побуждений. В системе Ио было еще столько неизвестного, что существовала необходимость в постоянной научно-исследовательской базе. Это предполагало крупный завод по жизнеобеспечению, что, в свою очередь, требовало увеличения штата техников и ученых, которые, конечно, ни за что не осели бы здесь без своих семей. Так разрасталась колония. Большую часть своего рациона каждый выращивал на гидропонике, а также добывал и плавил для себя металл, потому что корабли снабжения не могли прилетать часто. И каждое последующее обретение экономической
И все же мотивы были не суть важны. Практическая политика последнего поколения была мертва — мертвее не бывает. Имела значение сама планета и то, что на ней остается: голубое небо, сверкающие озера, леса, шумящие на ветру при свете Юпитера. Иногда Фрэзеру снился океан его детства, им он просыпался на мокрой подушке.
Он стряхнул с себя наваждение:
— Хватит грезить, ты, мечтатель.
— Что? — не поняла Лоррейн.
Он понял, что говорил с собой вслух и покраснел.
— Ничего. Хотя это следует обдумать… возможна ловушка… Проклятие! Если люди Теора проиграли, это значит, что работа двадцати лет — псу под хвост.
Какое-то время она смотрела на него, пока они не подошли к входному люку.
— Не пытайся меня обмануть, — спокойно сказала она. — Я наблюдала, как ты забегал взад-вперед, услышав плохие новости. Эти иовиане значат для тебя больше, чем любой научный проект.
Он удивленно и пристыжено выдержал ее взгляд. Лоррейн была высокой блондинкой с чертами лица слишком резкими, чтобы казаться хорошенькой, но фигура ее могла приковать взгляд любого мужчины. Фрэзер находил ее приятным человеком и хорошим специалистом. Даже ее политические взгляды устраивали его, потому что она владела редким качеством не путать расхождение во мнениях с предательством. Было у нее и чувство юмора: она не возражала против сверхурочной работы и… до тех пор, пока революция не разделила людей по признаку лояльности, она гораздо больше сердца вкладывала в общественную деятельность для города, чем Фрэзер, с его книжным педантизмом. Но это было практически все, что он знал о ней до сегодняшнего дня.
— И я так думаю, — промямлил он и повернул колесо, чтобы открыть наружную дверь. — А об этом корабле не тревожься, все будет хорошо. Не могла бы ты сложить мои пожитки и шепнуть моей жене, что я немного поговорю по Ио-связи? Я должен позвонить Теору. Одному Богу известно, что там стряслось.
2
Фрэзер уселся перед микрофоном, настроенный на волну связи с Ио.
— Теор, это Марк, — сказал он, не по-английски и не по-ниаррански, так как ни одна из этих двух наций не умела произносить фонемы обоих наречий. Они общались на языке карканья, хрюканья, щелканья и свиста, выработанном за двадцать лет. Как и всякая попытка человека произнести иовианское слово, имя друга в его устах прозвучало весьма приблизительно. — Ты слышишь меня?
Его фразы ушли в эфир в виде серии электронных волн. На некотором расстоянии от Авроры радиопередатчик поймал их и переправил на луч, автоматически нацеленный на любой из трех орбитальных спутников связи, обращающихся вокруг Юпитера, на тот, что был ближе. По прибытии, записанные в виде импульсов слова становились приказом к началу действий высокоспециализированного ускорителя. При бомбардировке ядер светящимися гамма лучами, ударявшими в определенные кристаллы из чистых изотопов в жидком гелии, каждый атом ориентировался электромагнитным полем. Их собственные ядра принимали энергию, увеличивали волну на несколько пикосекунд и вновь успокаивались, выпустив пучок нейтрино.
Незримый, неосязаемый, не имеющий заряда и массы, этот пучок стремился к Юпитеру со скоростью чуть меньшей скорости света. Ко времени прибытия туда, он становился шире экватора. Оставив позади миллионы
миль, пучок рассеивался до неопределимости. Но сохраняться он мог достаточно долго.Очень плотный и высоко инертный луч лазера едва ли мог преодолеть электронные бури и синхронную радиацию, где осколки атомов рассеивались могучим магнитным полем царственной планеты. Даже пробив истерзанную грозами атмосферу, лазерный луч не смог бы пройти через многослойный шар, в котором количество льда, металла и твердого водорода достигало двух квадриллионов тонн. Но ветер нейтрино был так прозрачен, так обширны были пустые пространства, которые он находил меж атомами и внутри каждого отдельного атома, что он пролетал их насквозь, как будто не замечая препятствий.
Почти, но не совсем. Где-то на поверхности, но минимальный процент частиц входил в другой кристалл. Это кристалл не был копией передатчика на спутнике, но его ядра были способны быстро воспроизвести процессы, которые породили поток частиц, но в обратном порядке. Это были чрезвычайно специализированные изотопы, постоянно возбуждаемые радионуклидами до такой высокой степени нестабильности, что всего несколько нейтрино могли заставить их вернуться к низкоэнергетическому состоянию, испуская при этом кванты. Такие нейтрино создавала и природа, но, разумеется, не так много, поэтому фоновый шум был не очень силен. Кванты выходили мини-взрывами в соответствии с пульсацией луча. Устройство на твердой основе, получающее энергию от встроенного реактора, расширяло сигнал, переводило его на переменный потенциал и заставляло вибрировать небольшую пьезоэлектрическую пластину. Приемник, диск толщиной в 4 дюйма — говорил голосом Марка Фрэзера.
Потребовались усилия целого поколения лучших умов человечества, чтобы сделать этот способ связи возможным.
— Теор! Парень, ты там?
«Проклятье, он должен быть там! В эти дни он постоянно носит передатчик с собой. Если только он не мертв». Фрэзер достал из кармана старую вересковую трубку и стал набивать ее из кисета. Если так и дальше пойдет, он изведет всю пайку табаку до прибытия следующего груза. У него дрожали руки.
В темноте, для глаз человека абсолютной, шевельнулась другая рука. Нажала кнопку. Голос благодарно отозвался:
— Это ты?
Кристаллы вибрировали, неслись электроны, и некоторое количество энергии распадающегося изотопа превратилось в радиосигнал с чрезвычайно большой длиной волны. В этой обстановке, столь чуждой всему земному, материю преобразовали в странные аллотропы. Слабая, но искусственного происхождения, она едва ли имела эквивалент в природе. Радиус действия волны был порядка тысячи миль, но для обеспечения надежной, устойчивой связи требовался промежуточный ретранслятор. Для этой цели на стационарную орбиту был запущен спутник, напичканный разнообразным оборудованием. Спутник-ретранслятор улавливал заметно ослабевшую волну, усиливал ее и выпускал в сторону Авроры.
— Это ты?
Из пальцев Фрэзера выпала трубка. Она падала так медленно, что Фрэзер подхватил ее раньше, чем она коснулась пола.
— Д-даа, — идиотски заикаясь, ответил он. — Я-я-я надеюсь, что не побеспокоил тебя.
За те семь секунд, что должны были пройти между вопросом и ответом, он взял себя в руки. «Чего это ты так всполошился, москит несчастный? О’кей, Теор — чудный парень в своем, нечеловеческом роде, и если его враги наседают, это будет препятствием нашему проекту. И все же, что на этой планете может иметь такое уж большое значение для меня и моих людей? Юпитер нам еще более чужд, чем сам Ад».
— Нет, — ответил Теор. — Мне давно следовало притупить свое сознание, ведь у нас теперь ночь, но при таких мрачных перспективах я этого не смог. Хорошо, что ты не опоздал с вызовом, собрат по разуму. Раса и Совет правителей остро нуждаются в твоей помощи.
— Не могли бы вы получить помощь от… ну, от моих коллег?
Фрэзер был более чем тронут. Невозможно было работать вместе почти десять лет, как Теор и он, с одной только целью — понимать друг друга, и не ощутить при этом чувства товарищества. Он признавался себе недавно, что это порождение холодной, мрачной и ядовитой химии стало ему ближе, чем многие люди.