Второгодник
Шрифт:
Музыканты прекратили играть. Они допели последнюю, пятнадцатую, песню, которую я для них выписал из своей бездонной памяти. В зале клуба, куда набилось прилично народу: и вездесущая ребятня, и взрослые, — установилась гробовая тишина.
Борис Аркадьевич устало сел на стул. Он нервничал, хотя
Надо сказать, что ансамбль, переехавший к нам из Кингисеппа, прилично усилился двумя нашими певцами и Татьяной, которая прилично пела и играла на пианино. Синтезатор мы не нашли, пришлось обходиться пианино с "микрофонным" усилением. Еще одним мощным двигателем профессионального роста стала Вера Абрамовна, учитель по вокалу из музыкального училища при ленинградской консерватории. Эта бодрая старушка, которую нашла Татьяна, перевернула наши представления о собственных вокальных возможностях. Она нам легко показала, что мы не просто нули, а значительно ниже.
Ею двигает любовь к нам, к школе, к детям, к нашему сосновому бору, к реке Луге, — все для нее важно и значительно. Она не может дождаться, когда поселится в собственном домике, который мы для нее строим. Короче, она наша со всеми своими потрохами. А поскольку, ко всем остальным прелестям, она еврейка и плохо работать не может генетически, то свои восемь-десять часов в день, без выходных она добросовестно отрабатывает, ставя нам голоса, укрепляя связки и производя еще тысячу издевательств над нашей вокальной сущностью. Половину ее времени, по вполне понятным причинам, я узурпировал себе.
Я не пою и не играю в ансамбле по той причине, что считаю, что пока рано так высовываться. С нашим набором инструментов, приспособлений для манипуляции звуками и с нашим мастерством мы не можем точь-в-точь повторить оригинал исполнения тех песен, которые я отобрал для нашего ансамбля, но мы стараемся и, в итоге, получается очень неплохо, очень близко. Мне трудно донести до наших певцов свои требования к вокалу. Я не знаю терминологии, сам могу показать только очень по-детски и далеко не все, а в образных терминах, типа: изобрази разъяренную львицу — получается еще хуже. Пока мы разбираемся в том, ярость какого животного лучше подходит для данной песни, проходит несколько репетиций.
— Друзья, а можно, я вам спою еще одну свою песенку, которую мне приходится прятать, потому что не уверен, что нам разрешат петь на английском языке.
Я сел за пианино, поправил микрофон. Эта песенка о том, что было бы неплохо, если бы ты взял что-то несовершенное, грустную песню, например, и сделал ее лучше, только для этого тебе придется пропустить ее через свое сердце…
Hey Jude, don't make it bad, Take a sad song and make it better. Remember to let her into your heart, Then you can start to make it better…— Вот, примерно так, мы исправляем нашу жизнь и делаем ее лучше. — Эта песня Пола Маккартни всегда вызывает у меня легкую грусть, — и по-другому нам жить нельзя, не по-людски это будет.
— Как красиво, — заворожено прошептала Татьяна.
Игорь Петрович тоже что-то доставал из кармана и клал обратно. Даже Павел Васильевич
несколько раз высморкался подозрительно сухим носом. Проняло, похоже, всех, хотя никто не понимал, о чем я пою.— Извините, наверное, мне не стоило петь, только испортил всем настроение. — В углу в открытую и почти в голос плакала моя мама. У нас с нею трудные отношения, и единственное, что приходит в голову, почаще ее обнимать и сидеть молча полчаса, а иногда и больше, не зная, что в нашем случае можно или нужно говорить. Ее тоска разрывала мне сердце.
Расходились тихо. Нонна с Игорем Петровичем пошли на общее собрание, а я остался в клубе с мамой.
— Мама, а хочешь я спою тебе веселую песенку?
— Нет, сынок, не надо. Мне и так хорошо, не надо делать лучше. Давай, просто посидим. Я горжусь тобой и боюсь за тебя, очень боюсь.
Мы замолчали надолго, было очень хорошо оттого, что мама рядом и никого вокруг. А потом мы гуляли, ужинали, и все это время я держал ее за руку и говорил какие-то простые слова. В этой простоте что-то таяло у меня внутри. Не знаю, как помочь маме. А может, это и есть помощь? Не знаю.
Мы собрались в кабинете Нонны Николаевны в 9 часов утра после того, как она раскочегарила новый рабочий день. За ней, как привязанные, ходили Иванов и Долгополов.
— Ну-с, молодой человек, а теперь обещанное интервью для полноты картины, — начал Игорь Петрович. — Мог ли я когда-нибудь себе представить, что буду ожидать аудиенции у семилетнего ребенка, да еще с таким нетерпением?
— Ну уж, это вы перегибаете-с, пожилой человек! — отзеркалил я шуточки оппонента по предстоящему спору.
— Приступим, — Иванов не поддался на провокацию втянуться в пикировки. Похоже, настроен серьезно. — Начнем с главного: почему моя деятельность бессмысленна с практической точки зрения?
— Раз разговор намечается серьезный, то давайте обходиться без вольностей. В письме речь шла не о вашей деятельности, а о деятельности организации под названием "Коммуна имени А.С. Макаренко".
— Извини, пожалуйста, упрек принимается.
— Целью КИМа является по сути образование воспитателей, а если быть педантично точным, то собрать молодых педагогов и вооружить их методикой формирования коллектива и, вообще, всем богатством педагогического знания. Я правильно изложил цели организации? — Иванов кивнул, соглашаясь, а я продолжил. — Можно один вопрос, чуть в сторону от дискуссии? А чем, собственно, институт Герцена занимается, если сразу после его окончания выпускников надо довооружать?
— Не сыпьте соль на раны, молодой человек. Я не вижу способов решить эту проблему в рамках академического учебного заведения. Поэтому мы пошли по пути создания учебного по сути заведения с узкоспециальными целями.
— Извините, ради Бога, за бестактный вопрос, потому что ответ был очевиден. Просто мне захотелось, чтобы вы произнесли его вслух, потому что вы только что обозначили темы сразу для нескольких серьезных исследований. Во-первых, о целях и смысле Академии педагогических наук, во-вторых, о способах управления системой образования со стороны Министерства и, в-третьих, почему все авторские школы возникали исключительно в сельской местности, причем далеко от Москвы, в основном на Украине?
— Давайте, не будем обсуждать эти темы. Я обо всем этом много думал, кроме, пожалуй, третьей темы, у меня есть, что сказать, но я не хотел бы обсуждать это публично, — после некоторой паузы выдавил из себя Иванов.
— Тогда продолжим, — пропел я бодрым голоском. — Во-первых, хочу сказать, что откуда-то знаю некоторые ваши работы, работы ваших последователей, какие-то документы КИМа, но отношу их к вам, как к идейному руководителю. У кого-то из вас есть такое определение воспитания: "Воспитание — это общая творческая гражданская забота ребят и взрослых об улучшении окружающей жизни". Снимаю шляпу и даже готов простить вам "гармонически развитую личность" в качестве цели педагогической работы.