Вожаки (рассказы) (-)
Шрифт:
Они видели, как он снял с шеи полотенце, как взглянул на Тереситу Аррарте (Она хоть покраснела, смутилась?
– спрашивал потом Лало. И Большой очень ей нужно краснеть. А Качито?
– Да тот сразу слинял), как сбежал по ступенькам набережной и, сделав сальто, прыгнул в воду. В один миг Куэльяр проскочил первые десять метров и очутился в кипящем водовороте пены. Он подныривал под катившиеся навстречу волны, выбирался на поверхность, снова нырял и снова плыл вперед. На кого он похож? На рыбу, на дельфина? Да где же он? Вон, вон там, - ручки, вскрики, ахи, - да не там, а там! Мы видели, как Фитюлька уплывал все дальше и дальше от берега, превращаясь в еле заметное пятнышко, и как наконец добрался туда, где громоздились высоченные водяные холмы.
Ой, Лало, не представляешь, какие страшенные, дыбились
Чтобы лучше видеть, Тереса встала на парапет, а за ней все - Чабука, Чижик, даже Большой. Чего он ждет? Почему медлит? И вот наконец началось самое главное. Он повернул голову к берегу, наверное, поискал нас глазами и махнул рукой, и мы в ответ тоже - пока, пока, дружище.
Вздыбился один вал, за ним другой, а когда стал громоздиться третий, они увидели, вернее догадались, как он вытянул руку, чтобы найти нужное положение, как весь напрягся и начал работать ногами. И потом, распластав руки, взлетел на самый гребень (Ну, сколько метров, восемь?
– расспрашивал потом Лало. Больше. Как до этой крыши? Больше. Как Ниагарский водопад, что ли? Больше, еще больше) - и вместе со срезанным гребнем тут же исчез под рухнувшей водяной горой. (Где он, где он?) И вот он вновь на верхушке огромной волны, которая мчала его вперед, рокоча самолетом, отбрасывая клочья пены (это же он, он!) и постепенно угасая. Теперь все отчетливо увидели Куэльяра, который как ни в чем не бывало лежал на этой волне, весь обмотанный водорослями. Сколько он пробыл под водой, ну и легкие! А Куэльяр спокойно поднялся с песка и направился к нам. Вот это класс! Он хоть и устал зверски, но все-таки утер нос кому надо. Не каждому такое под силу, Лало!
С тех пор наш Куэльяр взялся за старое. В середине года, вскоре после Дня Нации*, Куэльяр начал работать на заводе своего отца. Ну теперь образумится, говорили они, человеком станет. Но какое там? Все наоборот. Куэльяр уходил с работы в шесть, в семь был в Мирафлоресе, а в полвосьмого сидел в "Часки" и, упершись локтями о стойку, накачивался пивом (Один "хрусталь", детка, и один "капитан"), ожидая каких-нибудь знакомых ребят, чтобы сыграть в качо. Там, среди пепельниц с вмятыми окурками, среди жулья, шулеров, среди запотевших бутылок с пивом, он убивал все вечера, а остаток ночи проводил в каком-нибудь второразрядном кабаре, разглядывая артисточек шоу, а когда не было денег, напивался в какой-нибудь забегаловке и оставлял там в залог то "паркер", то часы "Омега", то золотые запонки... По утрам его нередко видели с подбитым глазом, в ссадинах, с перевязанной рукой...
* День Нации - 28 июля. В этот день в 1821 году Хосе де Сан-Мартин провозгласил независимость Перу.
Он совсем того, говорили мы, путается со всякой шпаной, с педиками, черт-те с кем, а девочки - Господи, как жаль его родителей! Но субботы Куэльяр проводил с нами. Приходил после завтрака, и если нам не хотелось ехать на ипподром или на стадион, то закатывались к Чижику, к Маньуко и там до самого обеда играли в покер. Потом все расходились по домам, принимали душ, наводили глянец, и Куэльяр заезжал за нами, но уже не на "форде", а на первоклассном "неше" (отец отвалил мне ко дню рождения, представляете!)
Сынок, тебе уже двадцать один, значит, можешь выбирать президента, а мать - сердечко, не езди так быстро, не дай Бог убьешься! На углу в нашем подвальчике мы обычно пропускали по рюмочке, - рванем в "Китайский ресторан"?
– начинали спорить, - нет, лучше на улицу Капона!
– травили анекдоты, - а может, в бар "Под мостом", там такой антикучо*, пальчики оближешь!
– Фитюлька по части анекдотов был чемпион, - махнем в пиццерию - а знаете вот этот, про лягушку и генерала? А вот этот, "что отрезать, то не брить"?
* Антикучо - кусочки печени или сердца, приправленные чесноком, тмином, перцем и зажаренные на вертеле.
После обеда, подогретые вином и анекдотами, они отправлялись по своим излюбленным маршрутам, иногда оседали в "Embassy" или "Ambasader", где смотрели первое отделение музыкального
шоу. И, как правило, закруглялись на авениде Грау у Нанеты.А-а! Добро пожаловать, мирафлоринцы (нас здесь знали)! Привет, ребята, привет, Фитюля (знали по именам и прозвищам), как жизнь? Птички - фырк, фырк, и мы вслед за ними. А он - спасибо, хорошо. Иногда Куэльяр злился, скандалил, уходил, хлопнув дверью, - ноги моей здесь не будет! Но чаще смеялся, вроде подыгрывал им. А потом танцевал или усаживался с кружкой пива возле музыкального автомата, заводил тары-бары с Нанетой, ждал нас, ну а мы разбирали "птичек", поднимались с ними в комнаты, а потом возвращались в салон. Что-то ты быстро, Чижик, говорил он, или - у тебя, Лало, не на том месте волосы растут, - я в замочную скважину видел. В одну из суббот, когда все вернулись в салон, Куэльяра уже не было, и Нанета - он вдруг вскочил со стула, расплатился за пиво и вылетел, не простившись. Они увидели его в машине: уперся головой в руль и весь дрожит. Что с тобой, старик? Да он плачет! Кто-нибудь его оскорбил? Кто, скажи? Они врежут кому надо! Может, тебя эти телки обидели? И Маньуко - плюнь и разотри, Фитюля, нечего реветь.
Куэльяр навалился на руль, в глаза не смотрит, голос неживой, - нет, никто его не обижал, - плачет навзрыд, - пусть только попробуют!
– утирает слезы платком. Ну будет тебе, дружище! В чем дело? Может, перебрал? Нет. Может, где болит? Да нет!
Они его хлопали по плечу: ну брось, брось, успокойся. Утешали - ну чего ты, в самом деле? Ну Фитя, шустрик, кончай!
Мы еще посмеемся, давай прокати нас на своем роскошном "неше". Да и чего тут торчать? Поехали напоследок в "Турбильон", захватим второе отделение шоу, давай, Фитюлькин, жми!
Куэльяр в конце концов успокоился, и, когда мы выехали на проспект Двадцать Восьмого Июля, он уже смеялся, - эх, старик, что это тебя развезло, скажи хоть нам, в чем дело? А он - черт его знает, такая тоска взяла, что не знаю. И они - ну с чего, ведь у него жизнь - персик в сиропе. А он - ну мало ли что бывает в жизни, и Маньуко - в чем дело-то, и Куэльяр - ну, например, люди о Боге забывают, и Лало - к чему это ты, а Большой - хочешь сказать, что все люди - грешники, и он - ну да, да, и вообще вся эта жизнь - тьфу. И Чижик - ладно тебе, жизнь - это жизнь. А он - не трепись, человек, он вкалывает день за днем, ворочает или, наоборот, на других ездит, шикует, а потом вдруг раз - и старость, а там чего? там смерть. В общем, полная хреновина! И об этом он думал у Нанеты? Об этом беседовал с "птичками"? Да, да! Из-за этого и ревел? Да. И еще потому, что ему жаль всех убогих слепых, хромых, нищих, которые просят милостыню, и вот эту мелкоту жалко, что торгует газетами (дурак я, правда?), и этих чоло, которые чистят им, богатеньким, ботинки на площади Сан-Мартина (глупо, чего там!), а мы конечно глупо, конечно, дурачок. Значит, все прошло? Спрашиваешь! Значит, забыто? Ну да, да! Улыбнись, а то не поверим! Ха-ха-ха! Жми Фитюлек, а то не успеем, пропустим второе отделение. Кто хоть знает, будет или нет сегодня мулаточка? Будет. Как ее зовут? Ана. А что Куэльяр знает про нее? Опытная штучка! Ну, Фитя, раз все прошло - улыбайся! И он - ха-ха-ха-а!
* * *
К тому времени, когда Лало женился на Чабуке, а Маньуко и Чижик получили дипломы инженеров, у Куэльяра на счету уже было много аварий, и его "вольво" носился по улицам покореженный, с вмятинами, поцарапанный спереди и сзади. Так нельзя, сердечко, ты разобьешься, и отец - всему есть предел, мой друг, пора образумиться. Если хоть раз повторится что-либо подобное, он больше не даст ни одного сентаво, пора взяться за ум, опомниться, пожалей хоть мать, пойми, у нас уже вся душа изболелась... И мы - ты же взрослый человек, Фитюля, зачем тебе эти сопляки?
Завел вдруг дружбу с шантрапой. Все вечера резался в карты с хануриками из "Часки" или "Д'Онофрио", пил в "Гаити" с какой-то шушерой, с кем попало! Когда же ты работаешь? Или работа - один треп? А днем, разодетый в стиле Джеймса Дина* - синие в обтяжку джинсы, белые мокасины, цветастая рубашка, концами завязанная на пупе, золотая цепочка на груди, поросшей светлым пушком, - таскался по улицам Мирафлореса, играл в волчок с кокаколами**, в пелоту*** с мальцами, покупал губные гармошки...
* Джеймс Дин (1931-1955) - американский киноактер.