Волки в городе
Шрифт:
– Да свои, свои.
– Лёха протянул нармиловское удостоверение.
– Вижу, что свои, - недовольно ответил постовой.
– Куда направляемся?
– Да деваху одну навестить решил.
– Лёха грязно хохотнул и по-свойски подмигнул наишнику.
– Нашел время...
– Вот именно, братан, что нашел!- подхватил Лёха удачную фразу.
– Днем-то все больше службой занимаюсь. На баб времени нет.
– Ладно, езжай.
– Наишник вернул документы и посветил фонариком на заднее боковое стекло.
– Чего там у тебя за свалка?
– Да...
– замялся Лёха.
– Не разберусь никак. Все времени нет.
Сердце
– Чем по бабам шляться, лучше бы машину в порядок привел. А-то заднего обзора нет, а это нарушение. Ладно, катись. И вставь уж там разок ей за меня.
– Заметано!
Леха дал по газам, и машина выскочила на кольцевую автодорогу. Трасса была свободной. На приличной скорости они миновали несколько участков, держась бетонного разделения полос, подальше от обочины, где, то и дело, мелькали посты НАИ.
– Скоро будем сворачивать с кольца, - сообщил Леха.
Пэм откинула часть барахла, которое уже давно мешало ей нормально дышать. Руки и ноги у девушки затекли, но внутренний страх и ощущение постоянной опасности делали эти физические неудобства малозначительными. Сейчас Пэм была готова сложиться хоть в четверо, но только добраться до пункта назначения - дома Грома. При этом никакой уверенности в правильности своих действий у Пэм не было. Кто мог дать гарантии, что Гром не действовал заодно с Кротом, и ее заточение - не результат их совместного решения?
Но других вариантов не было. Гром был единственным человеком, которому она могла хоть сколько-нибудь доверять в сложившейся ситуации. Даже родные родители не могли сейчас быть стопроцентной гарантией безопасности и разрешения проблем. Им он просто не могла рассказать всего. Вернее, могла, но не сейчас. Сначала надо было прояснить, что происходит, как развиваются события и в каком положении находится она сама: невинная жертва, пропавшая без вести или подозреваемая в жестоком убийстве?
– Сразу сообщи, как только выедем на шоссе, - попросила Пэм из своего укрытия.
– Само собой, - усмехнулся Лёха, тревожно всматривающийся в ночную дорогу.
– Просто не смогу не сообщить. Там начинаются двойные посты, сама знаешь. Ты пока думай, как будем пробираться.
Подумать действительно было о чем. На дороге, ведущей к загородным резиденциям членов Центрального комитета действительно была усиленная охрана. Помимо обычных постов нармилов на спецтрассах дежурили сотрудники МНБ. Впрочем, опыт в таких делах у Пэм уже был. Вот только вспоминать о нем ей совершенно не хотелось...
– Хорошо, - ответила девушка и закрыла глаза.
В голове у нее постепенно складывался план дальнейших действий. Ехать по спецтрассе на машине было, конечно же, самым настоящим самоубийством. Эта поездка продолжалась бы до ближайшего поста, и отговориться Лёхе не удало бы никаким способом - разговоры про девочек здесь бы не прошли. Значит, машину надо было бросать и пробираться дальше пешком.
Местность Пэм знала неплохо. Еще бы! Все детство она провела в тех местах, еще девчонкой бегала по лесам и опушкам, правда под пристальным надзором сотрудников национальной безопасности, которые, как ей и тогда уже казалось, стояли буквально за каждым деревом. Но все же, район был ей хорошо знаком. Пэм не приходилось бродить там по ночам, но она была уверенна, что и ночью легко узнает местность и сориентируется.
Другое дело, что ей и в голову никогда не приходило изучать расположение постов МНБ. Да и были ли эти посты? Или сотрудники просто прочесывали постоянно район вокруг вельможных дач, подчиняясь им одним известному графику передвижения? Пэм склонялась именно ко второму варианту. И это явно осложняло задачу.
В любом случае, выбора не было.
Примерно через пятнадцать минут Лёха сообщил, что они подъезжают к месту съезда с кольцевой на спецтрассу.
– Дальше ехать опасно.
– Парень сбросил скорость и повернулся к Пэм.
– Тормози, - скомандовала Пэм.
Леха медленно съехал на обочину и остановил машину под деревьями, которые отлично скрывали ее от посторонних глаз со стороны дороги.
Пэм наконец сбросила с себя давившие тряпки и прочий хлам, с помощью которого ее замаскировали. Выйдя из автомобиля, она потянулась и почувствовала просто неземную легкость. Каждое движение возвращало ее к полноценной жизни. Размявшись, Пэм осмотрелась вокруг и поняла, что место, в котором они остановились, вполне ей знакомом. Действительно, до развязки, с которой можно было попасть на нужное ей шоссе оставалась не больше километра.
По ее расчетам, метрах в двухстах от них должно было располагаться небольшое придорожное кафе и заправка. Сразу после них располагался первый укрепленный пост НАИ, который являлся своего рода началом специального, особо охраняемого, участка.
– И какие мысли?
– тихо спросил Лёха, который тоже озирался вокруг, но все больше следил за Пэм и ее реакцией.
– Дальше я пойду одна, - твердо ответила Пэм.
– Места мне знакомы, попробую прорваться. Леша, спасибо тебе огромное за все, что ты сделал. Если у меня все получится, поверь, я про тебя не забуду.
– Ты о чем?
– как показалось Пэм, слегка надменно поинтересовался молодой человек.
– Ну...
– Пэм замялась, понимая, что ситуация принимает несколько пошлый поворот, в том плане, что покровительство никогда не было у нее в фаворе.
В жизни Пэм и сама от этого страдала, так как окружающие относились к ней, не больше не меньше, как к национальному достоянию, что явно не способствовало формированию здоровой самооценки. Кому-то это, может и нравилось. И Пэм прекрасно знала таких людей. Конечно, многие дети членов Центрального комитета партии, да и иных высокопоставленных лиц государства, с радостью пользовались выпавшими на их долю привилегиями и благами. И многие, да что там говорить - большинство - были горды этим и не упускали возможности подчеркнуть свое положение и продемонстрировать превосходство над окружающими.
Пэм же с детства чуралась всего этого. Отчасти это было следствием воспитания отца. Который происходил из простых людей и так и не стал до конца частью того, что называлось национал-коммунистической элитой. Вернее, само это понятие он трактовал по-своему. И никак не соотносил его с благами и богатствами, которые сопутствовали высокому статусу в обществе.
Дочери он прививал именно эту мысль. Наверное поэтому Пэм так легко и согласилась на предложение Грома вступить в организацию. Конечно, отец хотя и исповедовал некий аскетизм и умеренность, но все же она росла в номенклатурном дворце, в золотой клетке. А Гром показал ей другую жизнь, рассказал, что есть и другой мир. И тот другой мир оказался куда более реальным, чем жизнь за оградой отцовского дома.