Во власти греха 2

Я лежу на кровати Демьяна, растрёпанная, сбитая с толку, с его губами на своих губах, и чувствую, как мир рушится и строится заново в одном единственном поцелуе.

Кончик его языка виртуозно скользит по моей нижней губе — медленно, дразняще, будто пробует на вкус. Я чувствую лёгкую терпкость и ментол — призрак сигарет и мятной жвачки, и что-то ещё — своё, греховное, от чего в голове мутится и не складывается воедино. Пальцы Демьяна вжимаются в мою талию, не давая шелохнуться, и я чувствую каждую шершавую точку на его ладонях, когда он ловко пересчитывает мои косточки на ребрах, как умелый пианист. Они обжигают кожу даже через тонкую ткань футболки, оставляя невидимые следы,

которые горят ярче клейма. Я уже забываю, как дышать. Воздух застревает в лёгких, превращаясь в горячий, тягучий сироп, который растекается по венам, заставляя сердце учащенно биться. Всё теперь правильно. Всё теперь на своих местах. Мой аноним. Мой незнакомец в капронке. Мой Демьян. Тот самый, которого я ненавидела всем сердцем. Тот, чья наглая ухмылка вызывала желание врезать по самодовольной роже. Тот, кто называл меня «мелочью пузатой» и подкалывал при каждом удобном случае. Я презирала его за эту самоуверенность, за моднявую сережку в ухе, за татуировки, которые казались мне дешёвым понтом. Я тратила столько энергии на то, чтобы не замечать его, игнорировать, доказывать себе, что он меня совершенно не интересует.

А теперь его язык проникает в мой рот, и я отвечаю, потому что не могу иначе. Потому что всё это время я обманывала себя.

Его губы — плотные, обжигающие, жадные, не оставляющие выбора — давят на мои, и я чувствую, как внутри всё тает. Не как шоколад на солнце — нет. Как лёд под мощным напором горячей воды: мгновенно, без остатка, с шипением и паром, который застилает глаза. Я провожу руками по его груди — там, где только что колотила кулаками в бессильной злобе, — и теперь чувствую совсем другое. Твёрдые мышцы перекатываются под горячей кожей, пальцы натыкаются на шрамы, на гладкие линии татуировок, которые я помню на ощупь с той самой первой ночи. Кельтские узоры, сложное плетение, чёрные линии, уходящие на плечи, на шею, под ткань футболки. Я хочу стянуть её, увидеть всё, но Демьян не даёт — он прижимает меня к себе, не разрывая поцелуя, и я чувствую, как его член упирается мне в живот. И от этого осознания внизу живота разливается тягучая, сладкая тяжесть. Ух, как же я хочу его, хочу снова ощутить это приятное растяжение в своем влагалище.

Я помню, как вчера в универе Греховный нагло толкнул меня плечом в коридоре, и я зашипела на него, как разъярённая кошка. Помню, как смотрела на его спину, уходящую в аудиторию, и думала: «Ненавижу этого наглого качка!». А сейчас я вжимаюсь в него всем телом, ловя каждое движение его губ, и ненависть превращается в нечто такое, от чего сводит мышцы и темнеет в глазах.

Он пахнет так же, как в ту ночь. Древесина, табак, терпкий «Диор Саваж», который я презирала за навязчивость, а теперь вдыхаю так жадно, будто без этого запаха и вовсе задохнусь. В его волосах — лёгкий оттенок геля для душа с сандалом и мускусом, и я запускаю в них пальцы, чувствуя, как короткие тёмные пряди скользят между ними, колючие на затылке, мягкие на макушке.

— М-м-м, — мычу я в его губы, потому что не могу молчать, когда он так страстно целует.

Его язык находит мой, сплетается, дразнит, отступает и снова нападает. Я чувствую, как он улыбается — наглая, самоуверенная улыбка Греховного, от которой я раньше хотела бежать, а теперь хочу стереть поскорее поцелуем. И я её стираю. Я втягиваю его нижнюю губу, покусываю, посасываю, и чувствую, как напрягаются мышцы под моими пальцами.

— Ты сводишь меня с ума, — хрипит он мне в губы, и голос у него низкий, срывающийся, совсем не похожий на того самоуверенного понтореза, который подкалывал меня в столовой.

— М-м-м, ты и без меня сумасшедший придурок, — выдыхаю я, замечая, как между нашими блестящими губами сплетается тонкая нить слюны.

Брюнет отрывается от моих губ, смотрит сверху вниз. Я вижу его лицо в полумраке спальни — острые скулы, лёгкая щетина, которая колется, когда он трётся о мою щеку, и глаза. Зелёные, с золотистыми искрами, такие же, как сквозь прорези капронки. Я помнила этот взгляд.

Я видела его во сне, я чувствовала его на себе в коридорах универа, я отворачивалась, делая вид, что мне всё равно. Но теперь я смотрю в ответ, и он — только мой.

— Ты даже не представляешь, сколько я ждал, — шепчет Демьян, и в его голосе — всё, что было между нами. Годы подколов, притворного равнодушия, бесконечных ночей, когда он приходил ко мне в маске, и я не знала, кто это.

— Слишком много слов, — говорю я, и в моём голосе появляется тот же вызов, который я бросала ему каждый раз, когда он называл меня мелочью. — Докажи действиям, что я зря тебя ненавидела всю свою жизнь.

— Ты никогда меня не ненавидела, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая следы поцелуя. — Ты боялась, что я тебе понравлюсь.

— Наглый ты хрен…

— Твой наглый хрен, — перебивает Греховный и снова целует.

На этот раз жёстче. Глубже. Так, что я не успеваю вдохнуть. Его язык проникает в рот, исследует, дразнит, и я чувствую, как его ладонь скользит по моему боку, поднимается выше, накрывает грудь через ткань футболки.

Я выгибаюсь, вжимаясь в его ладонь, и Демьян сжимает сильнее, заставляя соски твердеть даже через лифчик.

— Чувствуешь уже, — шепчет он, — как тебя трясёт?

— Это от злости, — нахожу в себе силы сказать, но голос предательски дрожит.

— От злости, — парень усмехается, и я чувствую его улыбку на своей шее, куда он опускается губами. — Скажи это ещё раз. Может, поверю.

Я хочу ответить что-то острое, но он целует ямочку на шее, ту самую, чувствительную, где бьётся пульс, и все слова вылетают из головы. Я запрокидываю голову, вцепляясь в его плечи, и чувствую, как его губы спускаются ниже, к ключице, к родинке в форме сердечка.

— Демьян…

— Тсс, — он поднимает голову, смотрит мне в глаза.

Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, но брюнет отстраняется, ловит мои руки, заводит их мне за голову, прижимая к подушке. Одной рукой держит оба запястья, второй — стягивает с меня футболку. Ткань трещит, и я остаюсь в одном лифчике — том самом, персиковом, который надевала к Никите, а теперь лежу в нём под Демьяном.

Он наклоняется и целует край лифчика, туда, где под кружевом прячется сосок. Я выгибаюсь, чувствуя, как его губы — горячие, влажные — проходят по ткани, заставляя её намокать, прилипать к коже. Он обводит сосок языком через кружево, и я понимаю, что сейчас закричу, если он не…

— Демьян…

— Что, малышка? — он поднимает голову, и его глаза блестят в полумраке. — Чего ты хочешь?

— Чтобы ты снял свою гребанную футболку, — говорю я.

Он усмехается, отпускает мои руки, стягивает футболку через голову. И я вижу его. Я видела его раньше — мельком, в спортзале, в коридорах, когда он снимал кофту. Но никогда так близко. Никогда вот так — когда я лежу под ним, а он смотрит на меня, и я могу рассматривать его, не отводя взгляда.

Широкие плечи, покрытые татуировками. Кельтские узоры, которые я помню на ощупь, теперь предстают передо мной во всей красе. Они начинаются на груди — сложное плетение, похожее на древние руны, — спускаются на рёбра, уходят на спину, оплетают руки. Я вижу, как двигаются мышцы под чёрными линиями, как играет свет на рельефном прессе, на кубиках, которых у него шесть, как в журналах. Тёмная дорожка волос спускается от пупка ниже, скрываясь за резинкой штанов, и я смотрю туда, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладком предвкушении.

— Нравится? — спрашивает он, и я понимаю, что залипла.

— Ну-у-у, с пивком потянет, — выдавливаю я, чувствуя, как горят щёки.

— Ах ты сучка, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее. — Ты же вся горишь.

— Это от злости, — повторяю я, но голос сел, стал ниже, и он это слышит.

— Хорошо, — шепчет он, проводя носом по моей шее, вдыхая. — Тогда, может, ты расскажешь, что ненавидишь во мне больше всего?

— Всё, — выдыхаю я, чувствуя, как его язык касается мочки уха.