Чтение онлайн

Войдя в класс, я стала свидетельницей жуткой картины: месье Эммануэль безумствовал, как бубонная чума, из-за того, что одна из учениц отвечала недостаточно громко и отчетливо. Бедняжка рыдала, а вместе с ней и другие, в то время как иссиня-бледный профессор неистовствовал на кафедре. Стоит ли удивляться, что, едва я попала в поле зрения, он тут же набросился на меня?

Занималась ли я с этими девушками? Пыталась ли обучать поведению, достойному леди, или позволяла и даже поощряла душить родной язык и мять между зубами, словно существовала какая-то низменная причина стыдиться произносимых слов? Неужели это и есть скромность? Нет, ничего подобного! Это всего лишь отвратительное ложное отношение, результат или предтеча зла. Чем потакать ужимкам и гримасам, жеманству и издевательству над благородным языком, всеобщей испорченности и тошнотворному упрямству учениц первого класса, он лучше оставит их на попечение невыносимых petites maitresses [202] , а сам ограничится преподаванием азбуки детям третьего отделения.

Что я могла на все это сказать? Абсолютно ничего. Оставалось лишь надеяться, что будет позволено хранить молчание.

Однако буря не только не утихла, но и разыгралась с новой силой.

– Значит, ни один из вопросов не достоин ответа? Судя по всему, в этом месте – в чванливом будуаре первого класса с претенциозными книжными шкафами, покрытыми зеленым сукном партами, нелепыми подставками для цветов, безвкусными картинами и картами в аляповатых рамах и, несомненно, с иностранным надзором – принято думать, что профессор литературы недостоин ответа! Здесь правят новые идеи, привезенные, разумеется, прямиком из la Grande Bretagne [203] . Здесь царит дух оскорбительного высокомерия и заносчивости!

Представьте картину: девушки, ни одна из которых ни разу не проронила даже слезинки, выслушивая нотации других преподавателей, сейчас не выдержали безмерного жара месье Поля Эммануэля и растаяли, словно ледяные скульптуры. Я же, пока еще не окончательно потрясенная, вернулась на свое место, чтобы попытаться возобновить работу.

Что-то – или мое упорное молчание, или движение руки при шитье – лишило месье Эммануэля остатков терпения. Он буквально спрыгнул с подиума. Возле моего стола топилась печка, и профессор яростно ее атаковал. Маленькая железная дверца едва не сорвалась с петель, во все стороны полетели искры.

– Est-ce que vous avez l’intention de m’insulter? [204] – прошипел он злобно, притворяясь, что все произошло случайно.

Настало время попытаться хотя бы немного успокоить безумца.

– Нет, месье, мне бы и в голову никогда не пришло вас оскорблять. Прекрасно помню ваши слова, что мы должны дружить.

Я вовсе не собиралась придавать голосу дрожь, и все-таки он дрогнул – думаю, скорее от возбуждения недавнего восторга, чем от спазмов нынешнего страха. И все же в гневе месье Поля присутствовало нечто, способное вызвать слезы, – особая эмоциональная страсть, противостоять которой оказалось невозможно. Не чувствуя себя несчастной и не испытывая страха, я заплакала.

– Allons, allons! [205] – вскоре проговорил профессор, оглянувшись и увидев в классе вселенский потоп. – Решительно, я настоящий дикарь и злодей. У меня только один платок, но если бы было двадцать, непременно отдал бы каждой из вас. Пусть учительница представит всех. Вот, возьмите, мисс Люси.

Он достал из кармана и протянул мне чистый шелковый платок. Конечно, особа, близко незнакомая с месье Полем, не привыкшая к нему и его порывам, поняла бы предложение неправильно и с обидой отвергла дар, но я твердо знала, что промедление недопустимо, что малейшее сомнение станет фатальным для зарождающегося мира, поэтому встала, демонстративно приняла платок, столь же демонстративно вытерла глаза и только потом села, чтобы до конца урока не притронуться ни к игле, ни к наперстку, ни к ножницам, ни к кусочку муслина. Все эти предметы получили со стороны профессора немало ревнивых взглядов: он ненавидел их смертельно, считая рукоделие средством отвлечения внимания от собственной персоны. Он преподал чрезвычайно красноречивый урок и скоро предстал добрым и дружелюбным. Прежде чем урок закончился, буря утихла, тучи рассеялись и засияло солнце. Слезы сменились улыбками.

Покидая класс, он еще раз остановился возле моего стола и уже спокойнее спросил:

– А ваше письмо?

– Еще не прочла, месье.

– Похоже, оно слишком хорошо, чтобы прочитать сразу! Бережете, как я в детстве берег самый спелый персик?

Догадка оказалась настолько близкой к правде, а разоблачение таким проницательным, что я не смогла сдержать внезапного румянца.

– Обещаете себе приятный момент, – ревниво продолжил месье Поль. – Прочитаете письмо, когда рядом никого не будет, n’est-ce pas? [206] Ах, молчите, улыбка отвечает за вас. Что же, не станем судить слишком строго; la jeunesse n’a qu’un temps [207] .

– Месье, месье! – воскликнула я (точнее, прошептала) вслед, когда он повернулся, чтобы уйти. – Вы заблуждаетесь. Даже не читая письма, могу поручиться, что оно сугубо дружеское.

– Je concois, je concois: on sait ce que c’est qu’un ami. Bonjour, Mademoiselle! [208]

– Но, месье! Ваш платок!

– Оставьте, оставьте себе. Вернете, когда распечатаете письмо, а его содержание прочту в ваших глазах.

К тому моменту как он удалился, ученицы уже вышли в беседку, а оттуда в сад и во двор, чтобы, как обычно, погулять перед обедом, который подавался в пять часов. Некоторое время я стояла в задумчивости, рассеянно сжимая платок в руке, а потом, обрадованная внезапным возвращением золотого сияния детства, возбужденная оптимизмом, отвлеченная свободой предобеденного часа и, главное, утешенная надежно спрятанным в шкатулке, секретере и ящике бюро сокровищем, принялась играть платком: подкидывала и ловила, как мячик. Вдруг чья-то рука, которая появилась из рукава пальто, простерлась над моим плечом, поймала самодельный мячик в воздухе и спрятала в карман, заметив при этом:

– Je vois bien que vous vous moquez de moi bbet de mes effets [209] .

Этот человек был поистине ужасен: настоящий эльф каприза и вездесущности. Невозможно было предположить, где он появится в следующий раз и в каком настроении.

И вот наконец дом затих. Закончился обед, и миновал шумный час игр. Стемнело, в столовой зажглась лампа для занятий. Городские ученицы разъехались по домам, а дверь и звонок успокоились до утра. Мадам скрылась в своих апартаментах в обществе матушки и нескольких друзей. Тогда я проскользнула в кухню и попросила на полчаса восковую свечу. Добрая Готон тут же согласилась:

– Mais certainment, chou-chou, vous en aurez deux, si vou voulez [210] .

Со свечой в руке я неслышно поднялась в спальню.

Представьте глубину моего разочарования, когда оказалось, что одна из пансионерок почувствовала себя плохо и уже легла! А еще хуже, что среди кружев муслинового чепчика я обнаружила figure chiffonnee [211] мисс Джиневры Фэншо, в этот момент действительно пассивной, но, несомненно, готовой вскочить в самый неподходящий момент и налететь с бесконечными разговорами. Больше того, в результате даже недолгого наблюдения легкое движение век подсказало, что видимость сна была лишь уловкой для прикрытия основной цели – коварного наблюдения за действиями «Тимон». Довериться искренности Джиневры было бы ошибкой. А мне так хотелось остаться в одиночестве, чтобы спокойно прочитать драгоценное письмо!

Пришлось идти в классы. Отыскав в тайнике сокровище, я спустилась. Увы, неудача не отступала. Выяснилось, что именно в это время, при свечах, в классах проходила еженедельная уборка: скамейки громоздились на партах, в воздухе висела пыль, на полу темнела кофейная гуща, которую горничные Лабаскура используют вместо чайной заварки. Вокруг царил безнадежный хаос. Озадаченная, но не сломленная, я удалилась с твердым намерением все-таки найти укромный уголок и вспомнила про чердак.

Где находится ключ, я знала, и, преодолев три лестничных пролета, поднялась на темную узкую площадку, отперла изъеденную древоточцами дверь и нырнула в черное холодное пространство. Здесь никто меня не найдет и никто не помешает – даже сама мадам. Закрыв дверь, я поставила свечу на покрытый пылью и плесенью комод, закуталась в шаль, потому что было жутко холодно, достала письмо и дрожащими от сладкого предвкушения пальцами сломала печать.

«Каким оно окажется – длинным или коротким?» – спросила я себя, стирая тыльной стороной ладони серебристую пелену теплого, присланного южным ветром дождя.

Письмо оказалось длинным.

«Холодным или дружеским?»

Письмо оказалось дружеским.

Моему сдержанному, усмиренному, дисциплинированному ожиданию письмо представилось даже ласковым, а тоскующему голодному сознанию – куда добрее, чем было на самом деле.

Я надеялась на малое, а боялась многого, поэтому ощутила всю полноту восторга оправдавшихся ожиданий. Возможно, многие люди испытывают нечто подобное, даже не заметив. На ледяном чердаке, в тусклом мерцании дрожащей на зимнем сквозняке свечи бедная английская учительница читала добродушное письмо – ничего более, однако тогда это добродушие казалось богоподобным. Я чувствовала себя счастливее любой королевы в роскошном дворце.