Чтение онлайн

– Сестренка, скажите честно: что вы думали обо мне в эти два дня?

Ответить я не сумела: помешали слезы, – а чтобы скрыть их, принялась усердно гладить Сильви. Месье Поль перегнулся через стол, наклонился и продолжил:

– Я назвался вашим братом, но сам не знаю, кто я на самом деле: брат или друг. Много думаю о вас, желаю добра, но постоянно должен себя сдерживать: вас следует бояться. Лучшие друзья предупреждают об опасности и призывают проявить осторожность.

– Вы поступаете правильно, слушая друзей: осторожность необходима.

– Протестантская религия – странная, самонадеянная, неуязвимая вера – заковала вас в нечестивые доспехи. Вы хорошая. Отец Силас считает вас хорошей и любит, но ужасный, гордый, непреклонный протестантизм несет опасность. Иногда сквозит во взгляде, а порой внушает

такие интонации и жесты, что становится холодно. Вы не склонны к притворству, и все же только что, когда взяли в руки эту книжку… Боже мой! Мне показалось, что Люцифер улыбнулся!

– Истина заключается в том, что книжка не вызвала у меня уважения. И что же дальше?

– Не вызвала уважения? Но это же средоточие истинной веры, любви, милосердия! Я не сомневался, что искренние строки тронут вас сердечным теплом, не оставят равнодушной. С молитвой положил творение отца Силаса в ящик стола, он, должно быть, слишком много грешил, и Небеса не приняли обращения из глубины души. Вы презрели мое маленькое приношение. Oh, cela me fait mal! [335]

– Но, месье, я вовсе не презираю книжку – по крайней мере, как ваш подарок. Присядьте лучше, выслушайте и постарайтесь понять. Я не язычница, не дикарка и не опасная вероотступница, как твердят так называемые «друзья». Не собираюсь нападать на вашу религию. Вы верите в Бога, Христа и Библию, и я тоже.

– Но разве вы верите в Библию? Разве принимаете Апокалипсис? Чем ограничивается дикая, безрассудная дерзость вашей страны и веры? Отец Силас смутил меня неясными намеками.

Путем убеждения я заставила приоткрыть суть намеков и выяснила, что измышления сводились к хитрой иезуитской клевете. В тот вечер мы с месье Полем беседовали долго и серьезно. Он умолял и спорил. Я спорить не могла из-за счастливой неспособности: чтобы повлиять на все, на что следовало, требовалось победоносное логическое противостояние, но я умела говорить лишь по-своему. Месье Поль привык к особенностям речи, научился принимать отклонения от темы, заполнять пропуски, прощать странные запинки, которые уже не казались ему странными. В свободном общении я могла убедительно защитить свои мировоззрение и веру. В какой-то степени мне удалось развеять предрассудки. Собеседник ушел неудовлетворенным и вряд ли успокоенным, однако поверил, что протестанты совсем не обязательно те дикие язычники, какими их изображает мудрый отец Силас. Месье Поль кое-что понял об ином способе почитания света, жизни, слова; смог представить, что протестантское поклонение святыням хоть и отличается от того, какое диктует католическая церковь, но все же обладает собственной – возможно, более глубокой – мощью, собственным, не менее торжественным благоговением.

Выяснилось, что отец Силас (повторяю: сам по себе неплохой человек, хотя и защитник плохого дела) мрачно заклеймил протестантов в целом и, соответственно, меня, странными именами: приписал нам странные «измы». Месье Эммануэль рассказал об этом в характерной, не ведающей секретов, откровенной манере, глядя на меня с искренним страхом, едва ли не дрожа от опасения, что обвинения могут оправдаться. Выяснилось, что отец Силас, пристально за мной наблюдая, обнаружил, что я по очереди, без разбора, посещаю все три протестантские церкви Виллета: французскую, немецкую и английскую – то есть пресвитерианскую, лютеранскую и епископальную. В глазах святого отца такая свобода означала равнодушие: якобы тот, кто принимает все, не привязан ни к чему, – однако случилось так, что, часто и тайно размышляя о мелких, незначительных различиях между тремя вероучениями и единстве основных принципов, я не нашла препятствий для будущего слияния их в единый священный союз и научилась уважать все три, хотя в каждом заметила недостатки формы, противоречия и уступки тривиальности. Все свои мысли я честно изложила месье Полю, объяснив, что моим последним прибежищем, судьей и учителем навсегда останется сама Библия, а не что-то иное, будь то вероисповедание, человек или нация.

Профессор удалился успокоенным, а напоследок высказал горячее,

словно молитва, пожелание: если я заблуждаюсь, пусть Господь меня просветит. С крыльца до моего слуха донеслось пылкое бормотание – что-то вроде восклицания «Мария, Царица Небесная!», – за которым последовало искреннее пожелание, чтобы его надежда все-таки смогла стать моей надеждой.

Странно! Я вовсе не испытывала лихорадочного стремления отвратить его от веры отцов: хоть и считала католицизм неверным, слепленным из золота и глины, однако замечала, что этот католик с угодной Богу невинностью сердца принимает самые чистые элементы своей религии.

Наш разговор состоялся между восемью и девятью часами вечера на тихой рю Фоссет, в классе, стеклянная дверь которого выходила в уединенный сад, а уже на следующий день, примерно в то же время или чуть позже, содержание теологического спора было дословно передано внимательному слушателю в исповедальне старинной церкви Святых Волхвов. В результате отец Силас нанес визит мадам Бек и, движимый неведомой смесью побуждений, убедил ее на время передать ему духовное руководство англичанкой.

Далее меня обрекли на принудительное чтение – правда, я лишь бегло просматривала предложенные книги: идеи казались слишком далекими, чтобы внимательно читать текст, что-то отмечать, запоминать и осмысливать. К тому же наверху, под подушкой, пряталась книга, определенные главы которой вполне удовлетворяли мою тягу к духовным знаниям, предоставляя такие заповеди и примеры, которые не нуждались в дальнейшем совершенствовании.

Затем отец Силас продемонстрировал доброту и благодеяния католической церкви и призвал судить дерево по плодам его.

В ответ я возразила, что труды эти вовсе не являются плодами католицизма, а представляют собой всего лишь буйное цветение – обещание, которое Святая Церковь демонстрирует миру. Цветение не рождает милосердия; созревшее яблоко несет в себе невежество, унижение и фанатизм. Из горя и привязанности людей куются цепи рабства. Бедность получает пропитание, рубище и кров в обмен на верность «церкви»; сиротство обучается и воспитывается в лоне «церкви»; болезнь находит утешение, чтобы закончиться смертью по правилам «церкви».

Испокон века мужчины надрывались на работе, женщины приносили смертельные жертвы в мире, который Господь создал для блага своих чад, а потом взвалил на плечи сына чудовищной тяжести крест – неужели только ради того, чтобы чада эти могли служить делу католицизма, доказывать его святость, подтверждать его силу и распространять царство тиранической «церкви»?

Ради блага человека было сделано мало, а ради Божьей славы и того меньше. Тысячи путей были открыты ценой боли, кровавого пота, самой жизни. Горы рассекались до основания, камни дробились в пыль – и все ради чего? Ради того ли, чтобы священники могли беспрепятственно шагать вперед и выше, к вершине, и оттуда простирать скипетр пожирающей своих детей «церкви»?

Это невозможно. Бог не принимает католицизма, а если бы Сын Божий поныне испытывал человеческую печаль, разве не оплакивал бы его жестокости и тщеславия, как когда-то оплакивал преступления и несчастья обреченного Иерусалима?

О, любители власти! О, ненасытные претенденты на царство! И для вас настанет час, когда ослабевшие сердца обрадуются, что существует милосердие за пределами человеческого сострадания; любовь сильнее всесильной смерти, которой не избежите даже вы; благодеяние, побеждающее любой грех, в том числе и ваш; жалость, спасающая миры и, больше того, прощающая священников.

Третье испытание заключалось в богатстве католицизма, в великолепии его царства. Меня приводили в церкви по торжественным, праздничным дням, демонстрировали пышные ритуалы и церемонии, и я смотрела.

Многие прихожане – как мужчины, так и женщины, – несомненно, превосходившие меня во многих знаниях и умениях, попадали под очарование красочного представления и утверждали, что, несмотря на протесты разума, воображение покорялось впечатлению. Я не готова в этом поручиться. Ни торжественная литания, ни высокая месса, ни сияние множества свечей, ни аромат и мерное покачивание кадил, ни богатое убранство, ни пышные одежды священников не произвели на меня глубокого впечатления. Все увиденное показалось не величественным, а безвкусным, не поэтически-одухотворенным, а вульгарно-материалистическим.