Чтение онлайн

Все в них исходило влажной истомой; грудь и живот обоих мерно вздымались, в едином ритме размыкались и смыкались колени. «Мы тонем», – сладко думалось Юджинии, и одновременно с этой безмятежной мыслью и ней проснулась другая. Изнемогая под тяжестью его тела, обхватив руками его плечи, спину, вздымающиеся бедра, она повторяла: «Кажется, я теряю сознание». Полутемная комната обратилась в ночь, сквозь которую они падали в бесконечную бездну, а черное и недоступное небо маячило над ними где-то головокружительно высоко.

Во сне Юджинии привиделось, как она сталкивается с Джорджем на лестничной площадке. Одетые к званому обеду, она, Джеймс, чета Дюплесси и Уитни спускаются в обеденный зал отеля. Джордж, напротив, поднимается вверх по лестнице. Смеясь, их скромная процессия скользит по винтовой лестнице; в руках миссис Дюплесси большой веер из страусовых перьев, которым она легонько

щекочет мужа, а он реагирует на ее атаку так весело и игриво, что никто не может удержаться от смеха. Потом миссис Дюплесси произносит что-то еще более двусмысленное, хотя Юджинии и не удается запомнить, что именно, и общий смех становится еще громче.

Джордж поднимается по лестнице; на нем уличный, а не вечерний костюм. Завидев внизу небольшую процессию, он улыбается и издает изумленный возглас, однако ничего не говорит. Миссис Дюплесси отвечает ему чем-то, чего Юджиния опять не в силах разобрать, затем машет веером, подмигивает, покачивая полным запястьем, украшенным браслетом с крупными сапфирами и рубинами. Вся ее рука оказывается унизанной жемчужными нитями, золотыми браслетами; с нее свисают чистейшей воды бриллианты в оправе, массивные серьги, медальоны с драгоценной эмалью, распахивающиеся миниатюрами на серебряном и золотом фоне. Ее рот широко раскрыт, и Юджиния видит, что даже ее зубы, небо, язык сияют блеском благородных металлов.

Джордж поднимается. Юджиния опускается. Чета Дюплесси обменивается с ним приветствием и следует дальше. Он отвечает приветливо, но, проходя мимо жены и лейтенанта Брауна, смотрит прямо сквозь них невидящим взглядом. Они молча проходят мимо друг друга, но взирающий на что-то сквозь их лица Джордж ведет себя так, будто их нет.

В саду отеля «Бельвиль» официант убирал со столика чайную посуду. К услугам трех юных постояльцев, сошедших на берег с американской яхты, равно как и двух их спутников (то, что последние были допущены к столу их хозяев, в глазах официанта выглядело нарушением издавна установленного этикета), были конфеты и лимонад. В старшем из спутников, по имени Генри, официант распознал слугу. Младший, Нед, надо полагать, был всего лишь юнгой на яхте. Официанту такого первоклассного заведения, как «Бельвиль», вряд ли подобало обслуживать выскочек и приживал, думал про себя немолодой блюститель ресторанного этикета; однако эти американцы были странные создания. Они верили в равенство людей или, по крайней мере, заявляли, что верят.

Как бы то ни было, дети и их спутники могли позволить себе роскошь сидеть за столом и заказывать все, что их душе было угодно. Иначе обстояло дело с гувернанткой, скромно ожидавшей в тени и пробавлявшейся разговором со столь же скромного вида учителем. Последний, как заключил официант, состоял с детьми в родственных отношениях, что явствовало из преувеличенно дружелюбного тона, каким он разговаривал со своими подопечными; но стоило ему произнести вслух слово «уроки», как каждый из отпрысков семейства Экстельмов немедленно реагировал брезгливой гримасой. «Les enfants Am'ericains, – думал официант, сметая кусочки разноцветного сахара на совочек с серебряной ручкой, – quel dommage. Ils n'ont pas la politesse. Ils sont des petits sauvages [33] ». Ему недоставало в Порт-Саиде Марселя и безупречных манер маленьких французов. Он с сожалением взглянул на тарелку с кексами, облитыми сверху розовой и голубой сахарной глазурью и украшенными маленькими американскими флажками. Каждый из них был небрежно надкушен; такое впечатление, будто их клевали птицы. «B^etes, ils sont des b^etes, certainement», [34] – пришел он к окончательному заключению. Затянул потуже свой черный кушак, стряхнул крошки с рукавов своего не менее строгого черного смокинга и по-наполеоновски выпрямил плечи, убирая со стола смятые использованные салфетки, ложечки для фруктовых напитков, чайные ложки, десертные вилки и остатки трапезы, воплощавшей в его глазах все излишества неправедного образа жизни и прямую противоположность здоровому существованию.

«Надеюсь, мои дни кончатся не в этом городе, – Задумчиво проговорил он, обращаясь к самому себе. –

Надеюсь, что скоро смогу вернуться на родину, к людям, знающим цену хорошо приготовленному, хорошо поданному и с аппетитом поглощенному блюду. Американцы ничуть не лучше арабов, – бурчал он про себя, складывая в кучку рассыпанные по столу лаймы, маленькие лимончики, более всего напоминавшие пушечную картечь. – Что за народ: едят все, что перед ними ни поставят; предпочитают кофе, ничем не отличающийся по вкусу от воды в туалетной комнате, а на завтрак заказывают мясо, яйца и горячую, вязкую овсянку. Да от одного того, что подаешь все это на стол, можно получить несварение желудка. Quelle horreur! Un brisement de coeur, vraiment!» [35]

Официант водрузил вазу с лаймами на боковой столик, выстроив плоды в миниатюрную пирамиду, выглядевшую так же невинно, как неотшлифованные изумруды. Каждый лайм демонстрировал смотрящему наиболее красивую сторону своей блестящей, хрупкой оболочки, а над ним возвышались другие: в четыре, пять, шесть рядов. Удовлетворенный творением своих рук, официант отступил назад, сорвал две веточки с листьями и водрузил их, как императорскую корону, на дно вазы. «Способ подачи – это все, – повторил он. – La beaut'e, la saintet'e, nous voulons cr'eer quelque chose durable et fort». [36]

Генри внимательно следил за официантом, интуитивно догадываясь о мыслях, роившихся за фасадом его высокомерного французского лица, ссутулившись, он прислонился к стене сада и скрестил на груди руки в тщетной попытке изобразить беззаботное безделье. Он не знал, следует ли ему сесть или лучше продолжать стоять. Чувствовавший унизительную неловкость, когда его с места в карьер пригласили принять участие в трапезе детей Экстельмов (по этой части, похоже, у Неда не было комплексов), выйдя из-за стола, он ощущал себя высоким, нескладным и неуместным. Его одеяние не отвечало случаю, шляпа была ужасно поношенной, а подбородок либо тщетно взывал к бритвенному лезвию, либо нет. Похоже, все, что он ни делал, только ухудшало его положение. Стиснув руками предплечья, он вдруг обратил внимание на свои обкусанные, черные ногти и торопливо опустил руки по швам, затем опять переменил позу, ожидая, что кто-нибудь обратится к нему с вопросом, в ответ на который он сможет сказать нечто остроумное, тонкое и давно заученное. В этот миг Генри буквально смотрел в лицо смерти, и смерть, судя но всему, готовилась одержать верх.

Мисс Прюденс смеялась, мистер Уитни то участливо отвечал на услышанную шутку, то углублялся в глянцевые страницы какого-то растрепанного журнала; мисс Джинкс завела с братом и с ни о чем не подозревающим Медом какую-то детскую игру; а источник всех страданий Генри, мисс Лизабет Экстельм, сидела, молча уставившись в землю. Генри чувствовал себя пригвожденным к стене: при всей этой досужей публике он не смел заговорить с мисс Лиззи и сдвинуться с места. Предлог, придуманный им с целью появиться в отеле, уже казался искусственным даже для ушей шестнадцатилетнего подростка; однако как ему теперь ретироваться до прихода мистера Экстельма? После всего, что он наговорил о важном сообщении капитана Косби?

Вот черт, подумал Генри, и слово «девушки» само собой выскользнуло с его запечатанных уст.

– Проблемы с прекрасным полом, Генри? – поинтересовался Уитни, внушительно покашливая.

– Простите, сэр? – Генри был так озадачен, что, казалось, готов вот-вот отпрыгнуть от стены. Не отдавая себе отчета, он встал навытяжку, словно Хиггинс поймал его, без дела разгуливающим по камбузу.

– Какая-нибудь очаровательная молодая леди безраздельно завладела вашим вниманием в Порт-Саиде? – не унимался Уитни.

– Нет, сэр. Нет, нет. Ничего подобного, сэр, – громко заверил его Генри, в тот же миг ощутив, как сжалась, еще больше погрузившись в себя, мисс Лиззи, словно встретившаяся с порывом ледяного ветра. Небольшой белый шезлонг, в котором она тонула, с таким же успехом мог стоять и на Северном полюсе.

– Из опыта я мог заключить, что, когда молодой человек начинает разговаривать сам с собой, это означает, что он не прочь заговорить с молодой леди, – солидно завершил Уитни, вновь углубляясь в изучение старого-престарого номера «Спортивной жизни».