Васька
Шрифт:
– - Спросить у кого-нибудь, -- проговорил Матвей.
– - У кого спросить?
– - Пошла б к Мироновым. Они все-таки кое-что знают; свои ребятишки есть, тоже небось хворали.
Мироновы были степенное, умное семейство. Большак их Иван был ровесник Матвею, но совсем другого сорта человек; он был грамотный, рассудительный и хотя жил на одном крестьянстве, но жил так, как мало кто живет в деревне. У него так было поставлено дело, что та же полоса, что у других, больше родила, лошадь лучше везла, корова больше давала молока. Прасковья подумала несколько, и когда Васька опять впал в забытье, она отошла от него, набросила перешивок и вышла вон из избы.
Хотя смерклось недавно, но на улице было
И когда она сообразила это, то ей сделалось так обидно и так тяжело, как будто бы тяжесть ее горя увеличилась до бесконечности.
Ей стало жутко и страшно. В самом деле, она живет среди людей, люди эти ежедневно мелькают у нее перед глазами и она проходит мимо них, все они знают друг дружку, видят каждый день, но интересы их вовсе не в ком-нибудь другом, а у каждого только в себе самом. Чем кто живет, у кого что на нутре происходит, никто не знает, да и не хочет знать. У одного, может быть, душа на части разрывается, у другого, может быть, целая буря таится внутри, а человек, может быть и близкий, проходит мимо совершенно равнодушно, погруженный только в свои интересы и думы, и ему ни до кого нет дела. И все ездят на одинаковых полозках и все смотрят на это сквозь пальцы. Что же это значит? Закон судьбы или люди настолько извратили свою жизнь, что по уши погрязли в грубом бесчувственном самолюбии и весь мир считают сосредоточенным только каждый в себе самом? Да ведь так понимать жизнь, -- никогда света Божьего не видать.
Прасковья стояла как пришибленная, боясь двинуться с места. "Как я пойду, к кому?
– - думала она.
– - Как скажу о своем горе, когда каждому только самому до себя? Кому до других какое дело?" И вдруг ей подумалось, что стоит ли хлопотать о том, чтобы мальчик поправился. Не лучше ли будет, если мальчик помрет? Смерть не сладка, что говорить. Но ведь, все равно, помирать придется -- рано или поздно, а каково жить-то? Но такая мысль в ней только промелькнула, она тотчас же отрезвилась и ужаснулась, как она только могла подумать это. "Что я делаю, разве можно так рассуждать?" И она решительно сдвинулась с места и быстро-быстро, как только можно в темноте пройти, направилась ко двору Мироновых.
Очутившись под окнами, Прасковья заметила, что Мироновы все дома. Бабы что-то расхаживали по избе. Иван сидел на лавке и "татушкал" маленького ребенка; двое других ребятишек, мальчик и девочка, сидели за столом и чем-то играли. Прасковье полегчало, как только она взглянула на эту семью, и она уже с меньшей душевной теготой подступила к дверям ихней избы.
Войдя в избу Мироновых, она поклонилась им и робко проговорила:
– - Родимые мои, не поможете ли вы моему горюшку, не научите ль, чем мне мальчика своего попользовать?
– - А что такое с ним?
– - участливо мягким голосом спросил ее сам Иван, молодой еще, полный, добродушного вида мужик, с красивой русой окладистой бородой.
– - Да вот что… -- И Прасковья рассказала, как болен ее Васька. Иван внимательно выслушал
ее и проговорил:– - Что же вы в больницу не съездите? Ребенок умирает, а вы и полечить не хотите?
– - Родимый мой, кабы мы крестьяне были, а то на чем нам ехать -- ни лошади ни сбруи, да и закутать-то путем не во что. Погодка вишь какая, до костей прохватит.
– - Ну, тут хорошенько поухаживайте, -- немного подумав, сказал Иван.
– - Кислого ничего нельзя давать, грубого чего-нибудь. Поите чаем, кормите молоком да баранками. А грудку на ночь хорошо бы свиным салом вымазать.
Прасковья заплакала.
– - Если бы мы на ряду с другими жили-то, -- заговорила она, -- а то нет у нас ничего, ни сала… Господи, да когда же это мое мученье кончится?
Она вдруг совсем расплакалась и опустилась на лавку.
– - Погоди, не плачь, -- сказала Катерина, высокая, худощавая женщина, жена Ивана, -- мы сала-то тебе найдем. Матушка, -- обратилась она к свекрови, маленькой, подслеповатой старушке, -- у нас, кажется, было нутряное сало-то?
– - Было, было, как же! В амбаре должно быть; вот погоди, я схожу.
– - Я сама схожу, вот уложу маленького да схожу; давай-ка мне ее.
И Катерина взяла от мужа ребенка и стала укладывать его в люльку. Иван встал и, остановившись посреди избы, проговорил:
– - Да и чайку-то мы тебе принесем; вот будем самовар ставить, тогда и принесем. Ступай с Богом!
Прасковья, глубоко вздохнув, направилась домой, ей было много легче. Прежние отчаянные мысли уже не приходили к ней в голову, и она удивлялась, как она могла дойти до того.
Не более как через полчаса к Стрекачевым пришла сама старуха Мироновых, Марфа, и передала Прасковье большой чайник, два куска сахара и кусочек нутряного сала. Передавши это Прасковье, она подступила к столу, села на лавку и нагнулась к Ваське.
– - Эк ведь как сварился, и не узнаешь, -- проговорила Марфа; -- сохрани Бог помрет, жалко будет.
Прасковья стояла у стола и, подперши одну щеку рукой, подавила глубокий вздох. Матвей же, сидевший около окна, слегка вздрогнул головой, и в глазах его сверкнула тревога, но оба они ничего не сказали.
– - Один ведь всего; Бог знает, може, кормилец будет, -- продолжала Марфа.
– - Да разве мы желаем его смерти, -- заговорила Прасковья.
– - У нас только и радости, что он. В нем одном все утешение мое. Бывало худо ль тебе, трудно ль тебе, горе тебя разберет, а как поглядишь на него, все пройдет, как рукой снимет. Думаешь: тебе Бог счастья не дал, ну, ему, може, талан выпадет. Ан оно вон какой талан-то!
И, проговоривши это, Прасковья заплакала.
– - Ну, не плачь, Божья воля, може, еще и выздоровеет; на-ко вот разогрей в печи, а то испеки, да и дай ему, оно кисленьким-то все освежит горлышко-то.
И Марфа полезла в карман своего полушубка и достала оттуда два небольших мерзлых яблока. Прасковья взяла яблоки, положила их на сковородку и поставила на брус; потом она опять подошла к столу и села на скамью напротив Марфы.
Марфа поглядела на нее, потом на Матвея. Матвей тоже взглянул было на нее, но, встретившись с ее взглядом, отвернул глаза в сторону. Марфа ничего не сказала и, уставившись на мальчика, долго молча глядела на него.
– - Жалко с ними расставаться-то, вот как жалко!
– - заговорила вдруг она.
– - Я сама двоих таких похоронила, а как вспомнишь, что у них душки-то ангельские, греха еще у них никакого нет, словно как бы и ничего. Пойдут они ко Христу под крылышко, будут с ангелами да архангелами и за родителей еще Бога помолят. А жив останется, души не спасет, -- трудно по нонешним временам душу-то соблюсти.