Васька
Шрифт:
– - Что же это такое, Господи Боже! Ты думаешь как лучше, а выходит как хуже! Мой милый Вася, мой драгоценный сынок хочет умирать! Что же это такое, Господи!
И он свернул свою одежину в комок, положил ее за стол и продвинул в самый угол, потом ткнулся на нее ничком и продолжал плакать. Но ни его слезы, ни его причитания не растрогали сердца Прасковьи. Она перестала рыдать, испустила глубокий вздох и взглядом, полным ненависти, окинула его. Вскоре она заметила, что Матвей перестал плакать, потом послышалось его громкое сопение, а через несколько минут раздался громкий храп. Матвей заснул как убитый. Прасковья еще раз вздохнула и пошла на
Ваське делалось хуже и хуже. За все время, как заболел, он ничего не ел и только просил пить. Вчера он еще кое-что говорил, но сегодня и говорить стал реже и каким-то сиплым голосом. Ему захватывало глотку. Наступал вечер. Матвей все спал на лавке и почти без просыпа. Один раз он только перевернулся и почесался, и опять захрапел, задрав нос кверху. К вечеру Ваське очевидно стало хуже: он опять заметался, забредил и поминутно впадал в забытье. Прасковья растолкала мужа, прогнала его долой с лавки и стала на его месте стелить мальчику постельку, чтобы ей удобнее было сидеть около больного и наблюдать за ним. Постеливши постельку, она засветила лампу и перетащила Ваську сюда.
Матвей, проснувшись, долго сидел на коннике и почесывался и кряхтел. Голова его была взлохмачена, глаза покрасневшие и какие-то осовелые. Посидевши немного, он вышел из избы, опять вошел, напился холодной воды и пересел на другое место к переднему окну. Облокотившись на стол и глядя на Ваську, он спросил:
– - Что же это такое с ним сделалось-то? А?
Прасковья сидела за столом наискось от мужа, в ногах у Васьки, и, не отводя от личика мальчика глаз, проговорила:
– - Третьегодня доспелось. Простудился, должно, на улицу убег, а холод-то какой был!
– - Зачем же ты его пускала?
– - Кто его пускал? Сам убег, когда меня дома не было. Я пошла за ним, а он убежал от меня, да в дрова за овином и спрятался. Я пошла его искать, а он уж там как котелина синяя сделался.
– - Дура, дубовая голова!
– - сердито проговорил Матвей: -- не могла уж во-время домой его залучить!
– - Ты умен!
– - воскликнула задетая за живое Прасковья.
– - Приходил бы да залучал. Он там по кабакам шляется, а я тут все догляди да поспей.
– - Тебе нечего на мое безумство глядеть, ты свои порядки веди!
– - Я свои порядки и веду. Он пропадает не от моих непорядков, а от твоих. Если бы у тебя глотка-то поуже была, неужели бы это сделалось? Была бы у него обувочка с одежиной, он и не такой холод перенес бы. Бегают другие ребятишки, да не простуживаются! А то у нас ни на ногах, ни на плечах -- поневоле захвораешь.
– - Так вот он от этого и захворал, что раздемши, разумши был?
– - Ну, а то от чего же, разумная твоя голова? Ну, от чего же? Будь он по-людски обут, одет, когда бы еще его прознобило-то! А то ведь он почти весь голый был.
– - Видно, такая планида уж нашла!
– - вздохнув, проговорил Матвей и, почувствовав, что он сказал глупость, вдруг покраснел и как-то беспокойно моргнул глазами.
– - Планида!
– - подхватила Прасковья, -- Та и планида, что вот ты утробу свою никогда не набьешь. Всю ты жизнь, всю ты жизнь только и заботишься о своем мамоне! Ни о ком ты, ни о чем ты никогда не думаешь. Есть ли у тебя семья, нет ли, тебе и горя мало! Ну, я-то как-нибудь обойдусь. А кому же о ребенке-то думать, как не тебе? Другие отцы-то не надышатся на своих
Прасковья горько-отчаянно завыла, видимо стараясь вылить всю накопившуюся в ней горечь. Матвей долго сидел молча и неподвижно, опустив голову. Потом он решительно встал, натянул на себя кафтан и, нахлобучив шапку, вышел из избы. Но не надолго. Через минуту он опять вернулся, снял шапку, разделся и сел на прежнее место.
– - Что ж, ступай опять в кабак, -- там веселей! Чего ж тебе дома торчать, здесь ни вина ни приятелей!
– - визгливо выкрикнула Прасковья.
– - Давай денег, пойду!
– - грубо проговорил Матвей.
– - Как денег?!.. Да разве у тебя нету?
– - всплескивая руками, воскликнула Прасковья.
– - Были да сплыли!
– - Царица моя Небесная! Да что ж мне будет теперь делать-то? Головушка моя разнесчастная, да когда только гром-то соберется над тобой!
– - и Прасковья грохнулась на стол и, причитывая и всхлипывая, затряслась над ним. Матвей сидел бледный-бледный, и по лицу его пробегали судороги.
– - Нет, это Бог взыщет меня милостью своей, если приберет мальчишку! Развяжет он тогда и руки и ноги! Дня одного не останусь с тобой! Уйду, куда глаза глядят уйду! Пачпорта не дашь, без пачпорта уйду, бродягой объявлюсь, пускай меня загонят куда хочут, а уж не останусь я с тобой!
– - Замолчи, тебе говорят!
– - заревел Матвей и, вскочив с места, топнул ногой.
– - Все сердце вынудила, змея! Я те прикушу язык-то!
Прасковья, захлебнувшись в слезах, мгновенно умолкла. Васька, испуганный криком отца, вдруг проснулся и горько заплакал. Прасковья проворно подняла голову и бросилась к нему.
– - Что ты, что ты, болезный мой, Бог с тобою?
– - глотая слезы и с трясущейся головой спросила его она.
– - Боюсь!
– - пролепетал Васька, не переставая плакать.
– - Мне страшно.
– - Ничего, Христос с тобою; это тятька крикнул; видишь, он стоит.
– - Я тятьки боюсь!
Матвей сразу присмирел как овечка. Он робко подошел к больному и, наклоняясь над ним, совершенно изменившимся голосом проговорил:
– - Что ж ты меня боишься, ведь я тебя жалею, сынок.
Васька поглядел на него полуоткрытыми глазами и успокоился. Он долго лежал не шевелясь, потом мотнул головой и проговорил:
– - Тятька, а ты мне жалейку сделаешь?
– - Сделаю, сделаю, соколик ты мой!
– - поспешно воскликнул и растроганный и обрадованный Матвей.
– - Завтра сделаю, поправляйся только.
– - Он сел было в ногах мальчика, но потом вдруг встал, отошел к двери и закрыл лицо правой рукой.
Прасковья услышала какой-то звук и, обернувшись, поняла, что это за звук.
Матвей тихо и глухо всхлипывал.
Через минуту мальчик опять вздрогнул и что-то забредил. Потом он очнулся и запросил пить. Прасковья подала ему водицы, но мальчик уж и головы поднять не мог. Прасковья подняла ему одной рукой голову, другою поднесла чашечку с водой; мальчик пил жадно, но ему, видно, было трудно глотать. Прасковья проговорила:
– - Господи! и помочь не знаешь чем ему. Коли бы знал теперь, что ему пользительно будет, чего хошь бы раздобыл.