Вампирские истории
Шрифт:
– Клодет, если я не буду писать, я свихнусь! – воскликнул тот, прервав даму и проскрежетав по столу когтями.
– Так вот, что тебя держит от полного забвения, – глядела она на него, словно изучая, – Хорошо, когда есть смысл к творчеству, отгонявший все мысли о суициде. А у тебя тут… Нет прислуги? Официантов? – огляделась она.
– Не держу низшие деградировавшие формы. Чего-нибудь хочешь? – поинтересовался Валор.
– У еды вкуса нет, давай просто, традиции ради, вспомним, как когда-то так собирались. Чай и лимон, бутылка вина, если есть…
Вампир удалился, оставив свою гостью
– Столько лет не разводил огонь, почти забыл уже как это, доводить воду до кипения, – признавался вампир.
– Арбис всё выращивает их в своей оранжерее? – удивилась та, поглядывая на спелый лимон.
– Для него это, как для меня писанина. Если б не выращивание экзотических деревьев, он бы уже давно вышел под солнце, – прозвучал размеренный ответ чуть шипящего вампирского голоса.
– И о чём теперь пишешь? – спросила она принимая из рук того блюдце с чашкой.
– Всё о том же, о превратностях природы, – отвечал тот, открыв те самые контейнеры, крупные резервуары, не считая чайника. В одном из них находились листья сушёного чая, а в другом белели кубики сахара.
– Ты всё ещё держишь здесь свою библиотеку? – поинтересовалась гостья, пока Валор занимался разлитием кипятка и нарезкой лимона.
Вокруг них воцарялся чайный и цитрусовый аромат, однако никто из них давно уже этого не мог ощутить. Рецепторы много лет назад перестали реагировать на что-либо, оставляя вампирам, пережившим Апокалипсис, лишь притупившиеся чувства, из которых лучше всего сохранялись тактильные ощущения – нервная система работала ещё исправно, получая сигналы с кончиков кожи, иначе пальцы бы уже, вне зависимости от ногтей, не способны были бы держать ни ножик, ни чашку.
– Да, хотела что-нибудь взять? – поглядел он, садясь напротив.
– Нет, скорее принесла тебе материала для размышления, – хмыкнула та, – Дашь почитать что-то из своего новенького?
– Она ещё не дописана, да и тебе не интересно будет. Анализ того, как природа изменилась за эти двести лет. Жизненный цикл пошёл почти заново, звери не то деградировали, не то, наоборот, заново эволюционируют в ускоренном темпе под влиянием мутаций от радиации. Вон, ракоскорпион из Темзы напал на пришедшего к водопою звероящера, – отвлёкся он на шум плеска и рычание снаружи. Почти горгонопс, они знаешь, когда вообще жили? А тут объявились чуть ли не сразу, как кончилось столетие зимы, – рассказывал он.
– Мы сами уже вымирающая порода, Валор, – сказала она, отпив чай и отставив чашку с выражением лица, преисполненным разочарования, видимо, вкус напитка ощутить так и не удалось, – Столетие зимы, Столетие солнца, что дальше? Забвение?
– Может, сахару? – глядя на это, произнёс тот.
– Ах, спасибо, милый друг, но, боюсь, это уже не поможет, – вздохнула женщина.
– Ты всегда была сладкоежкой, – напомнил он, как бы настаивая, –
Нарадоваться не могла, что вампиры не полнеют, уплетала столько всего день ото дня, сохраняя фигуру. Как мы дошли до того, что ничего нас не радует?– Что будет с твоей теорией циклов, когда закончится наш? Обратив, я была для тебя сперва матерью, потом любовницей, теперь мы как будто бы брат и сестра. Когда всё закончится, начнётся ли всё по-новой? Сохранится ли сознание, есть ли у вампиров душа, ждёт нас новый мир или какое-то перерождение? – задавалась она риторическими вопросами.
– Звучит так, словно в тебе зародился человеческий страх смерти. Разве спокойное принятие вечности не отбило все эти пережитки прошлого? – поглядел Валор на собеседницу.
– Я давно потеряла вкус к жизни, – отвела та взгляд, – Сначала исчезли люди, потом вместе с ними все те разные мелочи, среди которых мы жили, между нами погасли искры страсти, а затем меня даже путешествия перестали радовать. Я не нахожу больше смысла вот в этом всём, – приняло её симпатичное лицо страдальческую гримасу.
– Совсем ни в чём себя не находишь? Может, тебе поохотиться там… – предлагал он ей выследить какого-нибудь оленя или ещё чем-то себя развлечь.
– Валор, мы переиграли во всевозможные настольные и карточные игры за два века. Понапридумывали сотни новых правил оных, которые давно себя изжили. Продукты итак стали редкостью, весь хлеб давно сгнил, обратившись плесенью, нет ни булочек с маком, ни сладких пирожных, да и зачем они, когда даже лимон пресный, словно жёваная бумага, – положила она округлый ломтик себе в рот, никак не реагируя на кислый цитрусовый плод.
– Нужно как-то развеяться, найти себя, – говорил тот.
– Я вышла на солнце, – произнесла Клодет, и между ними воцарилось неловкое молчание.
Крупные жидковатые глаза вурдалака, казалось, расширились в эмоции искреннего удивления, чего уже давно не случалось. Он будто бы вздрогнул и изнутри всё ещё ощущал какой-то тревожный мандраж, поводив нижней челюстью с боку на бок, но не задевая острыми зубами друг о друга.
– Ты это серьёзно? – наконец, он первый нарушил тишину чаепития.
– Я повидала всё, кроме жарких стран, – проговорила женщина, – Мы не бываем в тёплой экваторной зоне, потому как солнце вредит нам…
– Экваториальной, – поправил он.
– Там слишком тепло, слишком солнечно, Валор, я была везде и видела всё. Крайний север, сибирские леса, тибетское высокогорье, острова Бермудского Треугольника, голубые серные вулканы, эти двести лет просто забрали весь вкус к моей жизни. Я не знала уже, чего хочу и ради чего мне существовать в этом мире. И вот я отправилась в жаркий климат, вышла на солнце и… – замялась она.
– И… как?! – не понимал он, если всё правда, почему она всё ещё жива и стоит перед ним не явившимся призраком или видением, что для антуража древнего Тауэра, может, было бы даже уместно, а сидит напротив столь настоящая, материальная, попивая чай, неотличимый на вкус от воды.
– И твои теории эволюции оказались верны… – вернула она на него свой алый взор, – Что-то случилось… Мы… Кажется, адаптировались что ли… Или я настолько разучилась чувствовать, что не смогла ощутить даже боль.