В пятницу вечером (сборник)
Шрифт:
…Как случилось, что вместо райисполкома, куда я собирался зайти, я снова забрел на Болотинку? Но как пройти мимо высокой водонапорной башни и не повернуть направо, к зданиям двух средних школ? Хочу вспомнить: что здесь было во времена моего детства? Был большой пустырь, и больше ничего?
В райисполкоме я кроме технического секретаря в приемной никого не застал — ни председателя, ни заведующих отделами, все разъехались по колхозам.
Самый разгар уборки, а через день дожди. Какой же руководитель в такой солнечный день усидит в кабинете? Само собой ничего не делается. Надо побывать на местах, помочь организовать работу. Жатва! А такого урожая, не сглазить бы, как в нынешнем году, давно уже не было.
Так мне объяснил человек, вошедший сюда, когда я
— Не знаете, к нам в колхоз председатель райисполкома не собирался заехать? — спросил он секретаршу. — Может случиться, что он как раз у нас, а я с бумагами жду его здесь. Что же мне делать? Ждать или вернуться в колхоз?
Колхозник догнал меня, когда я уже вышел из райисполкома.
— Подождите, товарищ! Секретарша сказала мне, что вы местный. Так кто же вы? Брат Шики?.. Помню ли я его?.. Он работал у портного Хайкеля. А кого вы помните? Из Ходорковских кого-нибудь помните? Я — Шая Ходорковский, но откуда вам это знать! Сколько было вам в то время лет?.. А я уже был женихом. Да, товарищ, да! Можете мне поверить, я уже как следует въехал в свой седьмой десяток. Но взвалить мешок муки на плечо мне пока еще не трудно.
Одно плечо у него немного опущено, как если б он нес винтовку. Но походка у него не пехотинца, скорее кавалериста.
— Так сколько, скажите, вы не были здесь? — продолжает он меня выспрашивать. — Больше двадцати лет? Молчите! Оправдания вам нет! Я, например, если б я жил не то что в Москве, а даже в Братске или где-нибудь дальше, я бы через год, через два все равно сюда приезжал. Для меня это яснее ясного. Чего вам больше? Сколько, вы думаете, отсюда до нашего колхоза? Он совсем рядом. И представьте себе, даже летом, когда жена и дочь живут со мной в колхозе, не проходит недели, чтобы я здесь не побывал. Так меня сюда тянет.
— Извините, — наконец вставляю я слово, — где же вы все-таки живете?
— Что значит где? У человека, чтоб вы знали, есть один только дом, тот, где он родился и вырос. Он может после этого жить сам не знаю где, но все равно его тянет домой. Раскрыть вам секрет? Местечкового человека тянет в местечко больше, чем горожанина в город. Я слышал это от многих.
— Да, — снова отзываюсь я, — но где же вы живете сейчас? Где ваш сегодняшний дом? Вы же колхозник.
— Мельник я, ну да, колхозник. Так, значит, где я живу? Это действительно вопрос, и задать его можно не только мне одному, не я один работаю в колхозе, а в местечке живу. То есть зимой я живу здесь, а летом, в разгар работы, в колхозе. Но ручаюсь вам: когда вы ко мне зайдете — я живу здесь, у речки, — вам покажется, что вы попали в деревню. Зачем далеко ходить! Вот мы с вами стоим в самом центре местечка. Посмотрите: огороды и сады возле каждого дома. Разве прежде видели это? Может быть, только за речкой, за сгоревшей мельницей. Если хотите, мы можем туда пойти. В райисполком сегодня возвращаться уже нечего. Разве только поздно ночью, когда они там сядут заседать…
Длинная и широкая улица ведет к новому кинотеатру. Здесь улица делится на две, и одна из них, правая, мимо базара, огороженного невысокой оградой, уходит в открытое поле. Здесь пахнет свежим сеном, огородами, подсолнечным маслом и многими другими запахами, которыми одаривает улицу базар.
На базаре никого уже нет — конец дня, столы и ряды пусты, закрыты красные ставни павильонов и ларьков. В тишине местечкового рынка есть что-то от прежнего субботнего покоя. Только возле ворот толпятся люди вокруг бочонка с подсолнечным маслом — он стоит на возке с поднятыми вверх оглоблями. У людей, покупающих масло, в руках ведра.
Присматриваюсь, как продавец наливает покупателю полное ведро, и говорю:
— Если я не ошибаюсь, до праздника Ханука, когда пекут картофельные оладьи, довольно еще далеко.
Покупатель отвечает мне взглядом, который примерно означает: «Спасибо, что вы нам напомнили!» И тут же начинает меня расспрашивать, знаю ли я, что такое холестерин и что такое склероз? И как помогает от этих
болезней растительное масло? Не говоря уже о том, что без подсолнечного масла ни луковица, ни редиска, ни помидор и тому подобное не имеют должного вкуса. А просто обмакнуть кусок свежего хлеба в подсолнечное масло?— A-а, досталось вам за то, что вы забыли местечковые деликатесы? — спрашивает у меня мельник, когда мы выходим с ним на улицу, идущую влево от кинотеатра и ведущую к сахарозаводу.
Собрать бы вместе все плоды в садах только на этой улице, им не хватило бы места на базаре. И все-таки больше чувствуется запах цветов, столько их здесь растет. Из-за цветов выглядывают чисто выбеленные дома. Ограды везде низкие, дворы «декольтированы», не скрывают от улицы свою красоту.
— Дачники. Почти вся улица летом заселена дачниками, — Шая остановился. — Могу с вами поспорить, что добрая половина дачников, что съехались сюда, родом из окрестных местечек.
— И не проиграете, — вмешивается в разговор женщина с длинными клипсами в ушах, она стоит неподалеку от нас, опираясь на забор. — Вот я, например, родом из Белиловки, а живу уже тридцать лет в Ярославле.
— И вы не нашли лучшего курорта, чем Погребище?
— Почему же? Муж мог получить на заводе путевку на любой курорт. Но меня тянет сюда. Третий раз я сюда приезжаю отдыхать.
— Слышали? — спрашивает у меня Шая таким тоном, словно выиграл пари.
— Павлик! — окликает женщина полураздетого загорелого мальчика, который бегает по двору с протянутыми ручонками за разбегающимися от него курами. — Павлик, оставь в покое кур. Я тебе говорю. Ты слышишь, Файвеле? Вот идет хозяйка!
Но мальчику хозяйка не страшна — он продолжает свое.
— Дети, приехавшие сюда из больших городов, все вроде моего Файвеле, — оправдывается женщина. — Все здесь для них невидаль: живая курица невидаль. Только, пожалуй, голуби не вызывают у них удивления. Голубей и в городе хватает. Целые стаи. Говорят, голуби приносят мир…
Улица, по которой мы идем, похожа на аллею. Можно идти и идти, не замечая ни времени, ни расстояния. Так незаметно дошли мы почти до сахарозавода. Но там, очевидно, сейчас никого уже нет, и мы вернулись обратно в местечко на автобусе.
— Наверно, думаете, что видели Погребище? — спросил Шая, когда мы вышли с ним из автобуса. — Пойдемте, если хотите увидеть настоящее Погребище. — И он ведет меня на ближайшую улочку. — Ну, что скажете?
Улочка как улочка. Не слишком большая и не слишком широкая, но ее мостили. Кому приходилось когда-то тонуть в местечковой грязи, тот поймет, что это значит.
Недалеко от речки мы проходим мимо нового дома. Не заметить его просто нельзя. Такой дом простоит века.
— Теперь подумайте сами, — говорит Шая, — если бы мы сомневались, остаться ли здесь или уехать, то разве стали бы строить такие дома? Человек, построивший такой надежный дом, верит, что в нем будут жить его внуки и правнуки. Не стал бы он иначе вкладывать в него столько труда и средств. Вы знаете, что означает построить дом? Кажется, после всего того, что мы здесь пережили, никто уже не должен был сюда вернуться. А вот видите, нет почти местечка, где бы опять не жили евреи. В одном меньше, в другом больше, но живут. А это о чем-то говорит. Правда, редко кто сюда сейчас приезжает, но редко кто и уезжает. Стабилизация, так сказать. Как на деревьях летом листьев не прибавляется и не убавляется. Вспомните мое слово: местечки еще не отжили свой век… А вот и мое «имение», — Шая показал мне дом в глубине заросшего двора.
На крыльцо как раз вышли среднего возраста женщина с красивой молоденькой девушкой.
— Где ты так долго был, папа? — спросила девушка, взяв отца под руку.
— Встретил земляка и разговорился. Что это вы так нарядились?
— Мы идем к Гите смотреть телевизор, — ответила женщина. — Переоденься и тоже приходи. Сегодня очень интересная передача.
— Вы думаете, что у нас нет телевизора? — спросил меня Ходорковский. — Но так уж заведено у нас. Каждый вечер ходят друг к другу в гости. Как когда-то в субботу после дневного отдыха, если вы помните.