Чтение онлайн

Молчаливо протекала трапеза. Посвященный, очевидно, был огорчен отездом своего сотрапезника, и Дюрталь проникся сожалением к старцу, который так милосердно покинул свое уединение, протягивая ему руку помощи.

— Не соберетесь вы навестить меня в Париже? — заговорил он.

— Нет. Я расстался с жизнью и решил никогда в нее не возвращаться. Я мертв для мира, не хочу снова возвращаться, не хочу видеть Париж.

Но если Бог дарует мне еще несколько лет жизни, то я надеюсь встретиться с вами здесь, ибо не напрасно же перешагнули вы порог мистического отшельничества и собственным опытом постигли несомненность тех влияний,

которые ниспосылает нам Господь. Промысл Божий не случаен, и он, конечно, довершит свое дело, сломает ваше Я. И послушайтесь моего совета, преодолейте самого себя, умертвив свою душу, не противьтесь Его замыслам.

— Я сознаю, что все перевернулось во мне, — отвечал Дюрталь, — и что я уже не тот, но меня страшит истинность трудов терезианской школы… Это значит, если неизбежны эти тиски, эти клещи, которые описывает святой Иоанн де ла Круа…

Его прервал стук колес, который доносился со двора. Брюно подошел к окну и спросил:

— Вещи ваши внизу?

— Да.

Они обменялись взглядом.

— Верьте, я скажу чистейшую правду…

— Нет, нет, не благодарите, — воскликнул посвященный. — Знаете, никогда еще так отчетливо не постигал я все ничтожество моего существа. Будь я иным человеком, была бы чище и моя молитва и принесла бы вам тогда иную помощь!

Открылась дверь, и отец Этьен объявил:

— Вам нельзя терять ни минуты, иначе вы опоздаете на поезд.

В торопливой суете Дюрталь успел лишь наскоро обнять друга, который проводил его во двор. Траппист дожидался, сидя в шарабане; большая черная борода оттеняла его лысый череп и щеки, испещренные розовыми жилками. Дюрталь еще раз пожал руку гостиннику и посвященному. Вышел в свою очередь и отец игумен, чтобы пожелать ему благополучного пути. А на краю двора Дюрталь заметил устремленные на него два пристальных глаза — два глаза брата Анаклета, который, слегка наклонившись, издали слал ему неподвижное прости. Красноречивый взгляд смиренного послушника выдавал привязанность истинно трогательную, сострадание святого к чужеземцу, которого он видел столь смятенным и скорбным в унылом уединении лесов.

Суровость устава налагала, конечно, печать на излияния монахов, но чутье подсказало Дюрталю, что они исчерпали для него предел дозволенного, и пронизанный острой тоской, он бросил им на ходу последний благодарственный привет.

Захлопнулись врата пустыни, врата, перед которыми он трепетал в день приезда и на которые теперь смотрел со слезами на глазах.

— Мы запоздали, надо прибавить ходу, — заметил отец казначей, — и лошадь понеслась по дороге во всю прыть.

Дюрталь узнал своего спутника, которого видал поющим на хорах за богослужением в ротонде.

В его чертах одновременно сквозили благодушие и твердость, а серые глазки пытливо улыбались за стеклами очков.

— Как перенесли вы наши порядки?

— Превосходно. Я приехал к вам больной телом, с испорченным желудком и излечился суровым питанием траппистов!

Дюрталь вкратце рассказал о своем духовном искусе, и монах пробормотал:

— Сущая безделица. Бесовский натиск у нас иногда вызывает случаи одержимости.

— И брат Симеон укрощает сатану!

— А вы знаете?..

И когда Дюрталь поделился с ним своим восхищением скромными послушниками, он совершенно просто ответил:

— Вы правы, сударь. Если б вы могли беседовать с этими малоучеными крестьянами,

вы изумились бы глубоко разумным ответам, которые получали бы нередко. Лишь они одни обладают истинным мужеством среди траппистов. Мы, отцы, охотно прибегаем к дополнительно разрешенному яйцу, мня себя слишком ослабевшими. Они — никогда. Усерднее погружаются в молитву, и, очевидно, она доходит до Господа, ибо они поправляются и в общем никогда не хворают.

На вопрос Дюрталя, полюбопытствовавшего, в чем состоят его обязанности казначея, инок объяснил:

— Я веду счета, заведую торговыми оборотами, разъезжаю, — увы! — занимаюсь всем, что относится до монастырского хозяйства. Но в обители Нотр-Дам-де-Артр мы так малочисленны, что поневоле перегружаем себя должностями. Возьмите хотя бы отец Этьена, он ключник аббатства и гостинник, наряду с этим — ризничий и звонарь. Равным образом и я, помимо казначея, состою также регентом хора и наставником древнего пения.

Экипаж катился, трясясь по колеям, а казначей рассказывал Дюрталю, который выразил свой восторг богослужебным пением пустыни:

— Его следует слушать не у нас. Хор наш слишком ограничен, слишком слаб, чтобы смочь вознести мощную тяжесть древних напевов. Если вы ищете грегорианских мелодий, как они исполнялись в Средние Века, поезжайте к черным инокам Солезма или Лигюже. Кстати, знакомы вам, сударь, в Париже бенедиктинки улицы Месье?

— Да, но не находите вы, что они несколько голосят?

— Пожалуй, что не мешает им владеть подлинным репертуаром. Но выше их стоит Версальская семинария, где пение в точности воспроизводит исполнение Солезма. Обратите также внимание, что парижские храмы, нисходя до литургических мелодий, большей частью пользуются неверными нотами, напечатанными и обильно распространяемыми во всех французских епархиях фирмой Пюсте.

Это издание кишит погрешностями и искажениями. Ошибочна легенда, на которой основываются его сторонники. Они утверждают, что их переложение составлено Палестриной, которому папа Павел V поручил пересмотр литургической церковной музыки. Но это — довод лживый и неубедительный: весь мир знает, что Палестрина умер, едва начав исправление октоиха.

Добавлю, что если б даже названный музыкант докончил свою работу, то это отнюдь не довод, что его толкование следует предпочесть тексту, недавно установленному аббатством Солезма после терпеливых изысканий. Бенедиктинские тексты покоятся на копии антифонария святого Григория Турского, хранящейся в монастыре святого Галла и являющей древнейший, достовернейший памятник истового пения, которым владеет церковь.

Эта рукопись, с которой имеются точные снимки и фотографии, есть истинное уложение грегорианских напевов, невматическая, так сказать, библия, которою надлежит руководствоваться хорам.

И безусловно правы ученики святого Бенедикта притязая на исключительную достоверность и подлинность своих толкований.

— Почему прибегает тогда столько церквей к изданию Пюсте?

— Увы! Чем объяснить, что Пюсте столь долгое время владел монополией литургических книг… нет… лучше помолчим… Но несомненно, что немецкие списки создают полнейшее отрицание грегорианских преданий, величайшую ересь древней музыки.

— Кстати, который теперь час? А…. Надо поспешить, — сказал казначей, взглянув на часы, которые протянул ему Дюрталь. — Ну, ну, красавица! — И стегнул лошадь.