Чтение онлайн

Я скольжу на пассажирское сиденье и пристегиваю ремень. Когда мистер Беннетт садится за руль, это кажется еще более странным. Мы уже не чувствуем себя учителем и ученицей, а скорее двумя друзьями, направляющимися домой вместе. Единственный человек, с которым я так езжу в машине – моя мать, и она намного старше мистера Беннетта. Лет на десять, может, больше.

И он не похож на других взрослых, которых я знаю. Я ездила в машине с мистером Таттлом, но он был старым, как мой отец или даже как мой дедушка. Но мистер Беннетт не такой. Он действительно красивый, красивее, чем почти все мальчики в нашем классе – и трудно

этого не замечать.

Конечно, если бы мы были друзьями, я бы не называла его мистером Беннеттом. Его имя – Натаниэль. Натаниэль Беннетт. Это напоминает мне о Натаниэле Готорне, который написал «Алую букву», которую я должна была прочитать в прошлом году на английском. В имени Натаниэль есть что–то поэтичное.

Натаниэль и Аделин. Мы звучим как пара из прошлых веков.

Я слышала, как другие учителя называют его Нейт. Если бы мы были друзьями, наверное, я бы так его и звала. Но раз мы не друзья, я все еще буду звать его мистер Беннетт.

– Спасибо еще раз, – говорю я ему, когда он заводит двигатель.

– Без проблем. – Он выезжает с парковки, дворники бешено мечутся туда–сюда. – Не мог позволить тебе идти домой в такую погоду. И я никуда не спешу. Ева сегодня идет куда–то с подругой.

Я сижу рядом, пока он выруливает на дорогу. Я сказала ему свой адрес, и он, кажется, знает, как туда добраться без навигатора. Так что я сижу, теребя болтающуюся нитку на шве джинсов. Я пытаюсь придумать тему для разговора, но все, что приходит в голову, кажется таким полным бредом. В смысле, мне шестнадцать. Не думаю, что могу сказать ему что–то интересное. Обычно, когда мы говорим, это о поэзии, но этот разговор здесь кажется неуместным.

– Так, – наконец говорит он, – тот, кто залил твой шкафчик пеной, это тот же, кто испортил твою одежду?

Я колеблюсь мгновение, прежде чем кивнуть. Я сдала ему письмо о Кензи вместо задания, хотя, честно говоря, некоторые злые мысли были направлены и на миссис Беннетт. Мистер Беннетт никогда не ставил оценку и не возвращал его мне, но когда я отдала его, он сказал: «Бьюсь об заклад, было приятно это написать».

Это действительно было приятно.

Но не так приятно, как если бы я могла сделать все эти вещи.

– Мне жаль, что с тобой это происходит, – говорит он. – Ты не заслуживаешь такого отношения. Никто не заслуживает. И ты должна знать, нет ничего плохого в том, чтобы постоять за себя.

– Трудно постоять за себя, когда у другого человека своя свита.

Я внутренне готовлюсь к какой–нибудь мотивационной лекции, как от любого взрослого, но вместо этого мистер Беннетт просто кивает.

– Не буду врать. Иногда старшая школа – отстой.

– Уверена, для вас она не была отстоем.

– Хм. Думаю, ты не представляешь, каково это – быть шестнадцатилетним парнем, которому нравится писать стихи.

Несмотря ни на что, я смеюсь. Трудно представить мистера Беннетта шестнадцатилетним, как я. Но иногда он кажется очень молодым. Я почти могу представить его подростком, сидящим под деревом у школы и пишущим стихи.

– Какое стихотворение вы написали первым? – спрашиваю я его.

Лицо слегка краснеет, интересно, не задала ли я глупый вопрос, но он не ведет себя так, будто считает его глупым. Он поджимает губы, будто обдумывая ответ. Я позволяю себе посмотреть на него и замечаю маленький заживающий порез на подбородке – должно быть,

порезался, когда брился сегодня утром. Многие мальчики в моем классе еще не бреются, и у них просто торчат отдельные противные волоски на подбородке.

– Я написал стихотворение, когда мне было шесть, – говорит он. – Для мамы, на День матери. Она повесила его на холодильник, и оно висело там годами, так что я до сих пор его помню. Дай–ка вспомнить.

«Я маму люблю,

и вот почему.

Она кормит меня,

чтоб я не помер в дому».

– Это, типа, самое милое, что я слышала, – пищу я.

– Знаю. Я был очарователен. – Он ухмыляется мне. – А ты?

– Не думаю, что я писала что–то настолько милое. В любом случае, я не была серьезным поэтом до старшей школы. – Теперь мое лицо пылает. – Я не хотела сказать, что я поэт или что–то такое. Я не поэт. Я просто имею в виду, что начала писать стихи серьезно только тогда. Более–менее серьезно.

– Но ты поэт. – Улыбка исчезает с его лица. – Не говори, что ты не поэт, потому что ты абсолютно точно поэт. Больше, чем многие взрослые, которые так себя называют.

Я зажимаю руки между коленями. Иногда взрослые говорят покровительственно, но это звучит не так. Он говорит так, будто действительно так считает.

Мне почти грустно, когда в поле зрения появляется мой дом. Мне кажется, я могла бы разговаривать с мистером Беннеттом в машине еще час или два. Обычно, когда я в машине с мамой, я включаю радио, потому что разговоры могут стать неловкими, но с мистером Беннеттом у меня совсем не было такого желания.

– Спасибо за поездку, – говорю я, когда он останавливается у моего тротуара.

– Мне было приятно.

Он ставит машину на парковку, и на долю секунды мне почти кажется, что мы на свидании и он подвозит меня домой в конце вечера. Это так нелепо, но в то же время я это чувствую. И на мгновение мне почти кажется, что я должна наклониться для прощального поцелуя.

Вот это было бы нелепо.

– Спасибо еще раз. – Я хватаю сумку с пола и открываю дверь машины. – Правда.

– В любое время, Адди.

Выбегая из «Хонды» к входной двери, стараясь избегать дождевых капель, лупящих по мне, я ловлю себя на том, что улыбаюсь как идиотка.

Глава 30.

Ева

– Ну вот, сидят идеально.

Джей стоит передо мной на коленях в дальнем ряду Simon’s Shoes, надев на меня пару зеленых туфель–лодочек Calvin Klein. Мы иногда так делаем после наших посиделок в подсобке, если жена еще не позвонила ему, чтобы он шел домой. Мы выходим в основную часть магазина, и он помогает мне мерить обувь. На полу рядом со мной уже с полдюжины коробок.

– Я не могу себе этого позволить, – напоминаю я ему, хотя они, бесспорно, выглядят шикарно.

– Хотел бы я купить их тебе. – Его глаза встречаются с моими. – Хотел бы я купить тебе всю эту обувь.