Трюк
Шрифт:
Ноа ухмыляется, как будто может прочесть мои мысли.
— О чем думаешь? — Черт, видимо, и в самом деле может.
Я наклоняюсь к нему и тихо говорю:
— О том, что у нас еще три дня до «возвращения» из круиза, и на эти дни в моем расписании только два пункта: тренироваться и трахаться.
— Знаешь, если уйдешь из футбола, наверняка сможешь найти кого-нибудь, и тогда вся твоя жизнь станет такой.
— Думаешь, стоит бросить футбол? — спрашиваю я.
Ноа ерзает на стуле.
— Нет, но даже если вся эта затея с контрактом не сработает, твое будущее не
— Месяц назад мне так не казалось. — Голос срывается, хоть я и пытаюсь это скрыть. — У меня ничего не было. Если не получу контракт, у меня будет…
— Возможность делать со своей жизнью, что душе угодно. Вернуться в колледж и изучать архитектуру. Стать футбольным тренером. Жить в роскоши на миллионы, которые уже заработал.
В чем-то Ноа прав. У меня есть парень по финансам, который занимается моим инвестиционным портфелем, а трачу я относительно мало. Я посылаю деньги родителям, помогаю растить братьев и сестер. Еще у меня есть квартира в Фили, которую я, как дурак, купил, вместо того, чтобы оформить аренду. Если продам лофт и вложу вырученные деньги с умом, то при желании смогу не работать больше ни дня в жизни. Но думать об этом еще слишком рано. Мне кажется, как только допущу такую мысль, это будет означать, что я сдаюсь.
— Я еще не готов попрощаться с футболом.
— И ты мне будешь говорить, что он у тебя не в крови. Прими это, Мэтт. Твоя суть есть футбол. Вместо плоти и крови у тебя свиная кожа, как у мяча.
— Это… довольно жутко звучит.
— Всегда пожалуйста.
Когда чашка Ноа пустеет наполовину, я поднимаю тему, которую во имя безоблачности наших «отношений» наверно стоило бы избегать:
— Эм… так… ты собираешься сходить к отцу?
— Ответ — большое жирное «нет».
— Можно спросить, зачем ты вообще на него работаешь?
— Он не дает уволиться и не рискует уволить меня сам, опасаясь реакции прессы, как я уже вчера говорил.
— Значит, политиканство — не твой путь? — спрашиваю я.
— Меня не интересуют игры сильных мира сего. Помощь людям не является целью политиков. Им хочется лишь увеличить свой капитал, сделать своих друзей богаче, даже если для этого придется дурить простой народ, который действительно нуждается в деньгах.
— Без обид, но не думаю, что ты так уж часто жертвуешь свои кровные на всякие добрые дела.
Ноа хмурится.
— У меня есть финансовые консультанты, они ограничивают мои расходы. Я делаю пожертвования, когда это возможно, но эти финансисты работают на семью и не дадут никому из нас пустить деньги по ветру. Так что можешь считать меня великовозрастным детиной, все еще получающим пособие. Так уж в моей семье заведено.
— Почему ты не…
— Давай закроем тему.
Понимая, что не имею особых прав, я прекращаю расспросы и откидываюсь на спинку стула.
Ноа допивает кофе.
— Готов возвращаться? Я подумал, если ты не сильно рвешься тренироваться и согласен потягать железо чуть позже, мы могли бы вернуться в постель. Не для того, чтобы спать.
Думаю, я никогда еще не пил кофе так быстро.
В следующие три дня кофейня — единственное место, куда
мы с Ноа выбираемся из дома. Каждое утро я встаю в пять, несколько часов тренируюсь в подвале, затем делаю пробежку до кофейни, беру кофе для Ноа, возвращаюсь и бужу его минетом. После первого раза я понял, что стаканчик кофе — недостаточный стимул для Ноа, чтобы проснуться.— Я мог бы к этому привыкнуть, — бормочет он, когда я, наконец, залезаю на кровать.
Я беру стаканы кофе с прикроватной тумбочки, протягиваю один Ноа, делаю глоток из другого и прислоняюсь к изголовью кровати.
— Мог бы, но не получится. Я должен вернуться в Фили сегодня. Надо забрать машину.
— Не-а. Не беспокойся об этом. Перед тем, как покинуть корабль, я отдал ключи Мэддоксу и Дэймону. Они ее пригонят.
Я замираю, не донеся кофе до рта.
— Ты… ты позволил им сесть за руль моей машины? Ты стащил ключи?
Ноа морщится.
— Совсем забыл о твоем правиле насчет драгоценного «ламборджини». Да ладно, Мэтт, зато тебе не придется иметь дело с журналистами. Я подумал, так будет проще. Если они ее разобьют, я отдам тебе свой «бумер». — Ноа смеется, когда я таращу на него глаза. — Детка, серьезно. Все будет хорошо.
Его обращение заставляет нас обоих замереть, но Ноа приходит в себя раньше:
— Не волнуйся, я так называю всех, с кем трахаюсь. Это ничего не значит.
Ох.
— Потому что не помнишь их имен?
— Помню, конечно, Майк.
— Смешно.
— Нет, честно, ничего подобного. Просто, наверное, привык так обращаться.
— А я уж почувствовал себя особенным.
Ноа ставит кофе на тумбочку, переворачивается и накрывает меня своим телом.
— Ты и есть особенный. Я не каждому позволяю себя трахать. — Ноа опускает голову и зажимает губами мой сосок.
Не уверен, бесит меня его заявление или возбуждает. Он знает, что соски — это моя ахиллесова пята.
— Значит, я единственный, с кем ты не хочешь быть топом?
Я уже спрашивал его. Несколько раз. Он все время твердит, что не против быть снизу.
— Мне нравится то, что мы делаем. — Ноа приподнимается и целует в щеку, затем в челюсть, и, должен согласиться, мне тоже это очень нравится.
Может, не стоит жаловаться. Каждый раз Ноа будто подбирается к грани духовной близости, а затем отталкивает. Может, это его способ защитить себя?
Ноа забирает у меня стакан и отставляет в сторону, а я уже в предвкушении его дальнейших действий.
Ноа скользит вниз по моему телу, языком обводя пресс.
— М-м-м, ты весь потный.
— Могу сгонять в душ. — Я сдвигаюсь, но Ноа придавливает меня собой.
— Не надо. Мне нравится твой вкус.
Я стону и вскидываю бедра, пытаясь заставить его опуститься ниже, но дойти до приятной части процесса нам мешает внезапный звонок в дверь.
Мы оба разочарованно отшатываемся.
— Ты запер дверь? — спрашивает Ноа.
— Эм, нет. Ты сказал, что это не обязательно, а я назвал тебя сумасшедшим, потому что это Нью-Йорк.