Трон
Шрифт:
— Как зовут твоего брата?
— Я… — она смутилась, — я не помню…
— Память отшибло? Бывает после пыток и не такое. Дай себе несколько дней, пройдёт. — Из-за печки появился братец. — Как тебя зовут?
— Руди.
Занятно. Волосы его и впрямь заметно отливали рыжиной. Быть может, отец надеялся дать парню чувство рудознатца? Мальчишка остановился у стола, жадно пожирая глазами нехитрое угощение, принюхиваясь и глотая слюнки.
— Садись вот здесь, — указал на лавку я и подвинул ему тарелку с ломтями сыра, мяса, яблок и хлеба, — ешь.
Руди тут же схватил кусок мяса,
— Что? — спросил я.
— А мовитва? — с трудом проговорил он.
Издевательство какое-то над ребёнком.
— Солнце благословляет тебя, — хлопнул я его по плечу, — ешь.
Второго приглашения не понадобилось. Ел он с жадностью маленького волчонка, а девушка всё суетилась у буфета, проверяя ящики и полочки.
— Что ты ищешь, Эмми?
— Да я… думала, бокалы под вино…
— Вряд ли они здесь имеются. Возьми кружки. А брату налей воды.
Травница наконец присела за стол, и в животе у неё вдруг отчётливо забурчало.
— Я прошу прощения, — слегка покраснела она.
— Глупости! — я разлил по кружкам вино, плеснув немного мальчишке, чтоб подкрасить воду. — Ешьте, здесь не нужно никого стесняться.
Эмми потянулась к блюду нерешительно, но через минуту уминала за обе щёки и мясо, и сыр, и хлеб, и нарезанные дольками яблоки.
— Господи, как будто месяц не ела, — пробормотала она, ужасно смущаясь, но не в силах остановить руки, тянущиеся к еде.
— Сколько ты была у них в пыточной?
Она лишь захлопала ресницами, зато братец сразу сказал, тараща глаза:
— Целую неделю!
— Сомневаюсь, что тебя там кормили. А ты? — я посмотрел на Руди.
— Я ночевал на крыльце у церкви, после того как нашу хижину сожгли. Иногда мне что-нибудь подавали.
— Как видно, не очень щедро. В обычной ситуации вам не следовало бы наедаться так сразу, это опасно. Впрочем, сейчас ешьте и ничего не бойтесь. С моей целительной магией вам ничего не грозит.
В это мгновение я обратил внимание на её руки — привычные к труду, но тонкие в кости, изящные. Кисти были загорелыми, а вся остальная кожа выше — бледной, как бывает у людей, вечно рядящихся в глухие одежды. Выглядело, словно она тёмные перчатки надела.
«Нет, так не пойдёт», — сказал я сам себе. Да и слишком светлокожих девушек я не люблю. Я посмотрел на неё сквозь прищур, и травница сделалась равномерно золотисто-загорелой. Вместе с зелёным цветом глаз выглядит отлично и к волосам подходит. Ну, это конечно, на мой вкус. А остальное совершенно неважно.
Эмми, кажется, ничего не заметила. Она подняла свою кружку и спросила:
— За чудесное избавление?
Я поднял свою кружку:
— Изволь.
— И за знакомство? — смелея, предложила она. — Как вас зовут, можно узнать?
— Нитон. И, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты», иначе у меня постоянное чувство, — я усмехнулся, — что кто-то ещё стоит за моей спиной.
Она улыбнулась:
— Это же просто форма вежливости.
— Никогда о таком не слышал.
— Ну… Тогда будем знакомы, Нитон. И спасибо… тебе. Огромное спасибо…
— Вот на этом и остановимся, — я протянул вперёд кружку, слегка чокаясь. Терпеть не могу, когда кто-то разливается
в долгих благодарностях. — За знакомство!Вскоре Руди осоловел от сытости и начал клевать носом. Возможно, и капля вина сыграла, добавив своего снотворного действия.
— Я могу уложить его на печке? — спросила Эмми.
— Конечно. По-моему, там лежит пара запасных одеял и овчинное покрывало.
— Пошли! — она прихватила брата за плечо и повела укладывать. — Всё смешалось, день и ночь… А что делать? — рассуждала она сама с собой. — Надо поспать, сон снимает стресс…
Что за наваждение называлось таким странным словом, я не знал. Мало ли что эти деревенские травники придумают. Мне интересно было другое — своего наряда из мешковины Эмми нисколько не стеснялась, словно торчащие из-под платья ноги — в порядке вещей. Весьма симпатичные ноги, кстати…
Я с удивлением поймал себя на мыслях, которые не посещали меня лет, наверное, уже… двадцать? Двадцать пять? Кажется, так. Совсем чешуя потускнела, эх-хе-хе… А ножки хороши… Очень…
Эмми тем временем укрыла брата одеялом и неожиданно живо обернулась. Поймала мой взгляд. Прикусила губу…
И когда я ушёл в хозяйскую спальню и завалился в постель, размышляя: а надо ли оно мне вообще — спать? — дверь тихо скрипнула.
— Что?
Она не ответила. То полу прошлёпали лёгкие шаги, мешковина полетела в сторону, и гибкое, жаркое тело скользнуло под одеяло.
— Прости меня, Нитон. Это, наверное, очень грубо, но сегодня меня чуть не сожгли. Я очень хочу почувствовать себя живой.
Она оперлась на локоток, слегка наклонившись ко мне, так что набухшие, возбуждённые соски прикоснулись к моей коже. Провела кончиками пальцев по моей груди, от чего по всему моему телу пробежала лёгкая дрожь. К моему глубочайшему изумлению, мой организм тоже почувствовал себя поразительно живым! Я бы даже сказал — весьма! И возможно даже несколько чрезмерно, судя по остроте реакций.
Но она удивила меня ещё раз, горячо прошептав:
— Нет-нет, мы не будем так торопиться… — и поцеловала так чувственно, что мир вокруг вспыхнул миллионами искр и перестал быть.
Пару часов спустя.
Казалось бы, чем может удивить молодая необученная деревенская девушка такое существо как я?
А она смогла. И очень сильно. Очень.
Потому что при всей своей страстности и, несомненно, опытности оказалась… девственницей.
Теперь она спала на моём плече, а я размышлял — что это такое вообще было? Поразительный и врождённый талант к любовным утехам? Никогда о таком не слышал…
Сон ко мне совсем не шёл. Напротив, я чувствовал бурлящую внутри энергию, а в таком состоянии я могу и пару-тройку недель не спать. Осторожно выбравшись из постели, я направился на двор. Я ведь хотел восстановить ограду? Самое время!
Посвятив этому полезному занятию некоторое время, я остался вполне удовлетворён видом частокола. А вернувшись в дом увидел, что Эмми уже встала и, по-видимому, заглянула в какой-то из стоящих в спальне шкафов. Потому что вместо мешковины она нарядилась в одну из моих давнишней моды рубашек и короткие брюки. Ей они, впрочем, доходили почти до щиколоток.