Трон
Шрифт:
— Смело! — усмехнулся я, увидев её в этом наряде. — Жаль, что здесь не хранилось ничего женского. Я как-то не подумал о такой необходимости.
— А! — легкомысленно махнула рукой она, шинкуя в большую миску какие-то овощи. — Мне и так нормально. У этих штанишек такая удобная утягивающаяся верёвочка, не слетают. — Нож вдруг перестал стучать по доске и замер в воздухе: — Или меня за брюки опять на костёр потащат?
— Не думаю, что прямо на костёр. Но будут смотреть весьма осуждающе и могут пожаловаться бургомистру на неблагопристойный вид.
— Яс-сно, — довольно
— Вроде того.
— Блин, надо где-то ткань взять…
— Почему «блин»?
— А почему нет?
— Никогда такого не слышал.
Кажется, я сегодня уже говорил что-то подобное? Но Эмми не дала мне додумать, живо поинтересовавшись:
— А как говорят, когда досадуют?
— Ну… — я потёр подбородок, — приходилось как-то слышать про горелые коврижки…
— О! Это тоже прик… э-э-э… подойдёт! Горелые коврижки, — словно примериваясь ко вкусу слов, произнесла она.
— Что касается тканей, не уверен, что они тут есть. Впрочем, я и в кастрюлях не был уверен, а они нашлись.
— Н-да… — она цепко оглядела комнату. — Не, ну на крайний случай, я и из занавески могу что-нибудь изобразить. Или из скатерти… Только иголку с нитками надо.
Наблюдать за ней было забавно.
— Прежде чем ты начнёшь кромсать занавески, всё же заглянем в шкафы. Что готовишь?
— Наверное… Назовём это «рагу». Я посмотрела в кладовке овощи… Хотелось бы немного обжарить, но я не очень умею управляться с этой большой печью, — она неловко пожала плечом. Грудь под батистовой рубашкой колыхнулась, направив мои мысли по совершенно иному руслу.
Пожалуй, я бы не отказался повторить наши утренние упражнения прямо сейчас…
— … Нитон, ау! — Эмми помахала передо мной рукой.
— Что такое?
— Я говорю, научишь меня пользоваться печью?
— Конечно! Какие могут быть сомненья!
— Дрова, наверное, надо?
— Дрова потом. Руди проснётся, натаскает из поленницы. А пока ставь сюда, — я положил на стол руку ладонью вверх.
— Что — прямо на руку? — Эмми недоверчиво на меня покосилась.
— Ставь-ставь. Скажешь, достаточно или ещё прибавить.
Она водрузила мне на руку сковороду, бормоча:
— Д-да-а-а, я как-то и забыла, что ты у нас… очень необычный мужчина… Так, ещё пожарче можно? Чуть-чуть.
— Легко.
— Просто… просто за-ме-ча-а-ательно… Та-а-ак, помешаем…
Она двигалась у стола, добавляя то и это, помешивая, подсаливая и подсыпая нарубленные овощи, которые почему-то не вошли в первую партию.
— Ну вот! Теперь чесночок… И через пять минут будет готово! Добавим зелень, и можно есть.
— Пахнет вкусно.
— Ещё бы!
Эмми расставила на столе тарелки, покосилась на печку:
— Может, разбудить его?
— Да пусть спит. Умаялся мальчишка.
— Д-да уж, — с сомнением протянула она, — такие переживания…
На самом деле я специально покрепче усыпил его. Жар, давно было утихший, требовал выхода наружу, и я хотел…
— Признайся, ты ведь хочешь ещё? — спросила она и прикусила губу, улыбаясь.
Я усмехнулся:
— Признаюсь.
Она
поднялась и протянула мне руку:— Тогда пойдём сейчас, пока Руди спит, а я не наелась, как Тузик!
Удивительная непосредственность! Никогда не встречал я подобных женщин. Быть может, мне не везло?
Мы удалились в спальню и занимались любовью снова — горячо и страстно. Она кричала, и мне казалось, что эфир бурлит огнём и выбрасывает мириады сияющих искр…
Я любовался на девушку, умиротворённо устроившуюся на моём плече, и размышлял — способен ли я переживать что-нибудь кроме кратковременного увлечения? Для меня, естественно, кратковременного — где-то в промежутке между неделей и годами этак семьюдесятью. Во всяком случае, прямо сейчас я испытывал к ней живое любопытство. Мне бы хотелось задержаться здесь, узнать её получше…
Я заглянул во внутренний план. Какая неожиданная картина! Изорванная аура стремительно восстанавливалась. Все прорехи и разрывы между сохранившимися зелёными лоскутами заполнялись золотым свечением. И она (аура) стала как будто… больше? Во всяком случае, однозначно — плотнее.
Эмми вздохнула и приподнялась на локте, обернулась, ресницы изумлённо взметнулись:
— Нитон! У тебя в глазах плещется огонь!
— Я знаю. Я вижу его отражение в твоих глазах.
— Я так понимаю, удивляться не следует?
— Не в этот раз, — я сел удобнее и подал руку, чтобы она могла опереться. — Поднимайся. Думаю, настало время поискать ткани.
— Нет уж, сперва поесть! По-моему, я слона бы съела.
— Только оденься. Разбудим твоего братца, пообедаем вместе.
— Ох, блин, как он не проснулся? Я же так… — она осеклась и покраснела, путаясь в рукавах рубашки.
— Громко выражала удовольствие? — усмехнулся я.
По крайней мере, четыре раза.
— Ну… да, — пробормотало из рубашечных недр.
— Это волшебство! — многозначительно прошептал я и тоже принялся одеваться.
03. ПОЧТИ СОКРОВИЩЕ
Нитон
Мы славно пообедали Эмминой стряпнёй и принялись искать что-то, из чего можно было бы смастерить ей платье. Но… Нашлось изрядное количество простыней, пододеяльников, полотенец и занавесок, однако всё это было не то.
— Я, конечно, могу и простыни на сарафаны пустить, — задумчиво сказала Эмми, разглядывая ряд распахнутых шкафов, комодов и сундуков, — но с одной стороны, жалко портить вещь, специально сделанную для своей конкретной цели, а с другой…
— Что?
— Грубовата всё же ткань. Да и простовата на платье. Белый…
— Эмми! — воскликнул Руди. — Ты с ума сошла?! Посмотри, какие они тоненькие!
Она вздохнула:
— Ну да, я, наверное, привередничаю.
В итоге отрезы нашлись совершенно случайно, когда мы все решили, что их нет. Катушка ниток упала на пол, покатилась под кровать, и Руди кинулся её поднимать. Вот тут-то он и воскликнул:
— Тут сундук!!!
Сундук был крупным, непривычно широким и плоским.