Чтение онлайн

— Договорились. Хотел еще попросить… Того парнишку, что я тут поймал, найди и прими к себе. Может, сгодится для чего…

— Думаешь, он так хорош?

— Он пока отвратителен. Но он видел меня…

Они расстались, как и встретились — без слов вежливости, без рукопожатий.

Да и разве можно было сказать, что они виделись? Просто два человека сидели рядом. Смотрели в одну сторону, но друг друга не видели.

А в комендатуре после окончания рабочего дня, отмечали юбилей Ланге. Исполнялось ему тридцать пять. Дата была полукруглой, но в условиях войны каждый год был юбилейным.

В коридор вынесли столы, накрыли тем, что послал скуповатый, но интернациональный

Чтоб украсить стол, оборвали клумбу перед театром.

Штапенбенек, как старший по званию, читал приветственный адрес. Был тот написан на листе картона, украшенный различными вензелями и узорами. Вероятно, если бы оберштурмбаннфюрер напрягся, он бы смог прочесть текст и без бумаги: каждый день рождения он читал одни и те же слова, менялась только цифра и имя с фамилией.

Но он улыбался, улыбались и все остальные.

Только вот у Ланге улыбка получилась натянутой.

— Danke… — сказал он, принимая адрес.

А про себя подумал: "Какая же пошлятина".

Извлекли и подарок: самовар с медалями, хоть и помятый, но надраенный до блеска:

— Was fur ein Schatz! [22] — все так же улыбаясь, выкрикнул Ланге.

А про себя подумал: "Где они откопали такую дрянь".

Действительно, все дарили всякую гадость. Лишь друзья из Абвера, милейшие люди, подарили ему ящик ракии. Впрочем, ее пришлось тут же выставлять на стол. В условиях, максимально приближенных к боевым, все спешили напиться и забыться.

В углу с трофейной шеллачной пластинки граммофона задушевно врал Лидбелли:

Из присутствующих мало кто знал английский, но отчего-то песня была понятна без перевода.

— Es ist notwendig untermensch, und wie Er singt,wie Er singt. [24]

Когда празднество перевалило за половину, и гости стали занюхивать водку цветами, потребовали тост от именинника. Отто встал, подумав про себя: "Ну как же вы мне надоели…"

А вслух сказал:

— Bin sat von euch!!! [25]

Поднялся и ушел.

Это

Праздник продолжался.

От дежурного Ланге набрал первый пришедший на ум номер. К телефону долго не подходили. Наконец, взяли трубку.

— Да… — ответил голос усталый, тихий, но вполне знакомый.

— Да?.. — удивился пьяный Ланге.

И тут вспомнил, это голос определенно принадлежит Бойко.

— Владимир, где вы?..

— Глупый вопрос. У себя в управе… Вы же мне звоните.

— Логично, — согласился Ланге, — тогда мы идем к вам… У вас есть закуска?

— Тоже глупый вопрос. Конечно же, нету…

— Но это не беда. Минут через семь… С половиной… Откройте дверь — мы идем…

И немец пришел.

Пришел с двумя бутылками: с початым шнапсом принес крепчайшее английское виски.

До управы его сопроводил дежурный фельдфебель. Он же по дороге надергал с грядок палисадников всякой зелени: лука, чеснока, щавеля. От себя добавил горбушку хлеба и небольшой кусок колбасы. Ланге требовал, чтоб фельдфебель остался пьянствовать с ним, но тот лишь пригубил шнапс и, сдав Ланге Владимиру, отправился обратно, в комендатуру.

— Пришли? — спросил Бойко у Ланге, хотя факт его появления уже можно было считать состоявшимся.

Тот уловил недовольство в голосе подчиненного, но в ответ улыбнулся блаженной пьяненькой улыбкой:

— Да бросьте вы, Владимир! Наверняка, реши вы усадить за стол всех, кого любите, вы останетесь за столом в одиночестве. А то и сами не сядете. Потому что сами себя не любите…

Бойко поморщился — немец был прав. Но он в этом не признался, а ответил вопросом:

— А у вас много бы так село за стол?

— Много, — кивнул Ланге, — но не здесь, а в Германии. Впрочем, в любом случае, сегодня слишком хороший день, чтоб оставаться трезвым.

— Уже ночь… Причем глубокая. Вероятно, уже комендантский час. А завтра на работу.

— Да ну вас! Какая работа! Никуда я завтра не пойду. И вы можете на работу не выходить! К черту субординацию, к черту дисциплину! Они остались в Германии! Ну так что, мы будем пить?..

Бойко печально покачал головой, закрыл входную дверь в Управу и пошел по коридорам в свой кабинет. Ланге последовал за ним.

На столе валялись старые газеты, связки рукописных бумаг, журналы. Пользуясь личными связями и служебным положением, Бойко занял их в городском архиве. Будто бы он ностальгировал по минувшим временам. Но странное дело — что-то из них выписывал в тетрадь.

Когда вошел Ланге, тетрадь в ящик стола смахнул первой, затем убрал бумаги, аккуратно сложил их в углу комнаты. Поверх полированной столешницы положил еще довоенный плакат. Таких в архиве было много — целая кипа, и в них архивариус заворачивал книги.

На плакате был изображен улыбающийся малыш то ли с ложкой, то ли с погремушкой. Внизу плаката шла надпись "Наши дети не должны болеть поносами".

— Что за бред?.. — опешил Ланге. — Ну что у вас за страна такая. Это что у вас, с разрухой и голодом закончили бороться — и все на поносы? Вероятно, съезд какой-то собрали, устроили курсы по обмену опытом…

Когда садились за стол рукавом Бойко зацепился за гвоздь, зачем-то вбитый в торец стола. Ткань рубашки треснула.

— Вот ведь… — ругнулся Бойко. — Надо забить…

Стал искать что-то твердое, тяжелое. Но ничего не попадалось под руку. Думал уже снять ботинок, вдавить шляпку набойкой, но из кобуры Ланге достал пистолет.

— Пристукните его…

Одним ударом вогнал мелкий гвоздик по самую шляпку.

Затем стал рассматривать оружие — покрутил пальцами, взвесил, крутанул на пальце.