Терракотовые дни
Шрифт:
Что живой — так это временно, — подумал Бойко.
Но счел за лучшее промолчать.
И, действительно, после отъезда Гитлера все выдохнули с облегчением.
Бойко пил и был пьян.
Пил не один — к себе он затянул Зотова. Поймал он его у комендатуры, вместе пошли к бабке, что торговала самогоном, выменяли пол-литра на шоколад.
Бойко напился буквально с одной рюмки, что называется, наступил на пробку.
— Я труп, ходячий труп. Разговариваю, двигаюсь, но это сущая безделица. Ланге не верит мне. Верит, но не до конца.
Выпили еще. Владимир стал разговорчив без меры.
— Подумаешь, в Шербуре в него стреляли, в Берне он часы покупал! А я зато в Москве был! В Сибири опять же, когда служил в армии. Он в Сибири попробовал бы себе часы купить! Хоть будильник!
— Зря вы так на Ланге… Он хороший как для немца. Он… Он наш…
— Ланге — наш?.. — удивился Бойко, — он же немец!
— Ну и что? Немцы разве не люди? Пока они за тридевять земель жили, тогда они были чужие. А теперь все перемешалось — мы ихние, они нашенские. Все смешалось…
— А я чей?..
Зотов опешил:
— Как чей?.. Вы же наш… Наш…
— Нет. Я тебе говорил и, жаль, что ты запамятовал — я сам по себе. В спину подло не выстрелю. Но если кто на моем пути станет — смету… Я не угрожаю, а честно предупреждаю.
— Зря вы так… Не надо на себя наговаривать. У вас есть сердце. Это большая роскошь по нынешним временам.
Конечно же, у него есть сердце. Иначе что так сильно болит в груди особенно по вечерам. Если бы узнать еще от чего эта боль.
— Ты мне лучше скажи… А вот что ты будешь делать, если немцев назад погонят?
— Не погонят… Не верю я в это…
— А если погонят?.. Что тогда с тобой будет? С семьей?..
— С семьей-то? Ничего с ней не будет. А что?.. Зять в армии, в советской… А вот со мной…
Зотов задумался крепко, надолго. Было видно, что ответ про родню у него был готов, а о себе он как-то не задумывался. Бойко решил ему помочь:
— Пойдешь с немцами?..
— Не-а… Уйду в тайгу или в эту, как ее… В тундру! Буду белок бить…
— Белок бить… В глаз… Прикладом… Единственно, кого ты там будешь бить, так это геологов. А еще скорей — они тебя бить будут. Там нынче, знаешь, какие геологи есть: с пулеметами и с лычками НКВД!
Бойко осекся — все же погорячился он. Решил сбавить обороты.
— Ну а как там дела в семье? Что слышно от зятя? Жив ли?
— Дак он, верно, по ту сторону фронта. А оттуда не то что письма — сплетни не доходят. Внучка-то растет… Это да… Ему бы… Зятю-то… Хорошо в плен попасть. Немцы-то хохлов по домам отпускают.
— Отпускают… — согласился Бойко. — Если не политрук и не идейный. Твой зять не идейный?..
— Не-а… Просто дурак…
Оба замолчали.
Дверь открылась — на пороге комнаты стоят Кирьякулов.
— А, заходите… Стакан господину бургомистру! — крикнул Владимир, но сам же первый пошел к шкафу за посудой.
— Нет, нет… Владимир Андреич, я на секунду. Ухожу домой, зашел сказать, что в Управе кроме вас никого не осталось. От греха подальше — закройте за мной дверь. Я ухожу.
— Да выпейте с нами! — пьяный Бойко был болтлив
без меры. — Отметим приезд в город вождя великонемецкой нации. Ну и отъезд заодно…— Нет, действительно, спасибо. Жена если почувствует запах — убьет.
Бойко поставил стакан на стол, но наливать не стал. Вместо этого он спросил:
— Аркадий Кириллович, а вот скажите. Отчего вы пошли на работу к немцам?
— Мне сказали идти — ну я и пошел.
— Но ведь это неправильно?
— Конечно, это неправильно, это коллаборационизм. Преступление против Родины. Но я — человек порядочный. Настолько порядочный, что иногда самому противно становится. Я не то, чтоб люблю порядок, просто не могу ему противится…
— А вот вернется советская власть, что делать будете?
В отличие от Зотова, Кирьякулов отрицать такую возможно не стал. Задумался серьезно, но ответил быстро.
— А что тут думать… Расстрелять меня, конечно, не расстреляют — всех таких как я стрелять — стенок не хватит. Поеду по декабристским местам. В Сибирь значит…
— Смотрю, все в Сибирь собрались, — подытожил Бойко.
— А что, давайте, к нам. Встретимся в шесть часов вечера после войны. Где? Омск? Иркутск? Оренбург?
Бойко покачал головой:
— Вы так говорите, потому что там не были. А я был… И в Сибирь не хочу. Ни в лагерь, ни в тюрьму. Даже просто жить там гражданским лицом не хочу. Там живут славные люди, но природа… Нет, определенно не мое.
— Ну так вы выпустите меня, — спросил Кирьякулов уже нетерпеливо, — а то жена сперва разволнуется, а как я приду, будет пилить.
— Ну что с вами делать, — согласился Бойко. — Давайте выведу…
Они спустились вниз. Выпустив Кирьякулова, Бойко взял дверь на засов. Затем задумчивый вернулся в свой кабинет. Едва переступив порог, кивнул назад, будто показывая на Кирьякулова.
— А ведь умный человек. Но в то же время — дурак! Гордый самобытный русский дурак. И отцы его были дураками, и деды. И матери с бабушками — ну вы сами понимаете — верными подругами этих самых дураков. И менять эту традицию они не намерены. Не иначе что-то в крови. У него… Не в обиду тебе будет сказано — но и в твоей. И моей…
В это время пили и в другом месте. Пили не за отъезд фюрера, не за его отбытие. Фюрер был им вовсе до лампочки.
Пили просто так. С расстановкой и обстоятельностью, такой, на которую способны только холостяки. Сварили пельменей, самогоночку и сметану поставили на лед. На базаре купили соленых огурчиков, маленьких, с дамский мизинчик, капусты квашеной с прожилками тертой морковки.
Картошки взяли — опять же не крупной и не мелкой. Чтоб пока ее почистить и съесть, она не сильно остывала.
Варили ее в мундирах, воду из кастрюли слили не всю, оставили на полдюйма кипятка, чтоб картошка не остывала и не пересыхала. Пили втроем: Женька Либин, Колесник и хозяин дома — такой себе Назар. Последний славился как хороший шофер — говорят, управлять он мог всем: от сноповязалки до аэроплана.
Сели за стол, разлили самогон по рюмкам. Без тоста чокнулись, выпили.
Повели разговор. Говорили все больше о делах.