Тайфун
Шрифт:
Дагаев молча повернулся, пошел впереди, выдерживая взятое направление. Он не сделал и десятка шагов, когда лыжи, словно живые, внезапно рванулись вперед, и, остановленный толчком ветра в грудь, падая на спину, он почувствовал, что снег куда-то рушится под ним, рушится вокруг него и он летит вниз в шелестящем обвале, задохнувшись ледяным колючим пухом.
Слабый рывок шнура не остановил падения, но в следующий миг будто схватили за пояс жесткой и бесцеремонной рукой — так, что зашлось дыхание, — вырвали из обвала. Ветер отбросил снежную пыль, и в смутных сумерках висящий Дагаев увидел близко, почти у самых ног, черную, стремительно бегущую воду; она рвала, захлестывала, уносила белые куски обвала. Еще не успел испугаться, он сообразил, что висит над ручьем, размывшим ледяной
Оп висел, согнувшись, схваченный сзади за пояс, лыжные палки свободно болтались на ремешках, намотанных на кисти рук, концы палок чиркали черную воду, и она, казалось, вспучивается, стараясь достать человека.
Чья-то голова смутно мельтешила над обрывом: его крик, видно, поняли, тянуть перестали — шнур мог лопнуть. Ему удалось перевести петлю шнура к пряжке ремня — стало удобней, и у Дагаева хватило силы, чтобы выругать себя за неосмотрительность: «Горе-разведчик. Лазаешь по горам в связке, а шнур цепляешь сзади, будто ведешь за собой телка на веревочке!»
Чуть поутихло, и сверху донесся голос Денисова:
— Жи-и-вы, товарищ лейтенант?..
— И здоров, как видишь! — крикнул в ответ, стараясь казаться бодрым.
— Сей-ча-а… да-дим… двойной… выдержит… — Слова Денисова наполовину потерялись в новом порыве ветра, но Дагаев понял. «Сообразили, черти, молодцы — ничего объяснять не придется».
Одной лыжей Дагаев по-прежнему упирался в стену, другая висела свободно и норовила стащить с ноги валенок, который наполовину сполз от рывка. Дагаев до боли напрягал ступню, удерживая валенок, а тот все-таки потихоньку сползал. Начнут поднимать, и наверняка останешься босым. Выждав порыв ветра в лицо, качнул ступней — лыжа задралась. Он схватил ее свободной рукой, дрожа от усилий, вытащил ногу из валенка. Портянку унесло ветром — шут с нею, повисеть можно и в носках! Зато лыжу с валенком он теперь ни за что не выпустит, а одна теплая обувка на пару ног — уже кое-что! Разуть вторую ногу пока не рисковал. Сверху наконец спустили скрученный вдвое шнур. Тонкая змейка вилась на ветру, не даваясь в руки. Дагаев изловчился, подцепил ее концом лыжи, и скоро сдвоенный шнур мертвым узлом стянул его пояс.
Наверху терпеливо ждали, и когда Дагаев подергал шнур, крикнув: «Тащи!» — связанные валенки быстро заскользили вверх.
Зимний ветер кажется теплым, пока ты одет и обут по-сибирски, а тут ноги словно в ледяные тесные туфли всунули, к тому же Дагаев попеременно упирался ими в стенку обрыва: поясница болела от рывка при падении, он старался ослабить натяжение шнура, — и камень студил ноги злее ветра. Когда ему для страховки спустили освободившийся конец, он едва чувствовал подошвы и пальцы ног. Разведчики догадывались, каково их командиру, поднимали его осторожно и быстро.
— Благодарю за службу, — только и сказал, обуваясь наверху.
Воронов сунул ему в руки флакон, прокричал, загораживая от ветра:
— Побрызгайте в валенки, все пройдет без последствий.
— Что это?..
— Одеколон высшей крепости! Мой знакомый, йог-любитель, говорит: поскольку фортуна женского рода, брейтесь всегда и всюду, чтоб улыбалась почаще… Не расстаюсь…
Что-то проворчал над ухом Денисов, вроде: «Хоть тут от тебя польза…» Дагаев не обратил внимания. Он воспользовался советом Воронова и не пожалел. Бесчувственные ступни медленно охватывало приятным жаром. Разведчики стояли вокруг плотной группой, никто не говорил о происшествии. Теперь каждый знал, в какую сторону идти, но ручей и напомнил, сколь опасно блуждать среди вьюги. У Дагаева усиливалась боль в пояснице, саднило плечо и локоть — ударился о край обрыва при падении, все в нем еще дрожало от пережитого напряжения, но это цветочки в сравнении с ледяной купелью, от которой был так близко. Окажись шнур чуток свободней, растеряйся разведчики, он наверняка выкупался бы, да еще мог второго за собой утащить…
А идти все же придется берегом, конечно, со всей осторожностью,
подсвечивая путь ручным фонариком. Иного выхода нет. Впрочем, бояться света теперь не стоит: кто их станет ловить в такую бурю!— Дозвольте я первым, товарищ лейтенант? — попросил Нехай.
— Пойдем прежним порядком, у меня теперь опыт. — Дагаев усмехнулся, подавляя боль. — Держаться «на струне» — чтоб шнур внатяжку. И не зевать. Всем понятно?
— Чего ж, — буркнул Нехай, — тильки я пийду другим за вами: в мене рука покрепче.
Была какая-то убежденность в тоне солдата, и Дагаев не посмел отказать. Еще раз оглядев молчаливых разведчиков, зажег фонарик и медленно пошел наперерез ветру.
…В тонком луче возникла черная, странного вида копна, качнулась навстречу, и опешивший Дагаев не сразу сообразил, что перед ним густая, изломанная ветром елка, нижние лапы которой прихвачены мерзлым снегом. Ветер выкручивал ее ветви, и, казалось, деревце отчаянно замахивается на разведчиков.
— О це людына! — засмеялся Нехай. — Слухайте — кедры спивают…
Ветер крутил, и Дагаев уловил в его свисте долгожданный гул лесных крон. Кедры появились через несколько шагов черной надежной стеной, и Дагаев двинулся в глубину леса, скользя лучом по темно-бурой коре мощных стволов, по сугробам, из которых торчали рога бурелома. Горного склона не было, — значит, вышли к месту сбора.
Шли под защитой деревьев. Кедрач снова кончился, но скалы не было. Проглядели? Ничего удивительного, если в десяти шагах — ни зги. Пошли обратно, держась от леска подальше, и Дагаев изо всех сил напрягал зрение, зажигая фонарик всякий раз, когда чудилась впереди туманная глыба. Теперь они бы и вслепую наткнулись на скалу — она ведь в каких-нибудь двадцати шагах от опушки, но ее не было.
Дагаев остановился. Поток ветра здесь как бы раздваивался, казалось, его отсасывала невидимая гигантская труба, и такой трубой могло быть ущелье, из которого в долину выбегает ручей. Именно этим ущельем крался в тыл «противника» их вертолет. Дагаев видел гигантскую ледяную бороду, свисающую с каменной стены там, где поток, прорезав граниты, низвергается на дно ущелья.
А скалы все-таки не было. Не унесло же ее ветром!.. Дошли до противоположной оконечности леска, остановились в молчании. Тот ли кедрач перед ними, который искали?.. Отрешенно ревела пурга. Она может реветь вот так и сутки, и двое, и неделю; нет ей дела до маленькой группки усталых людей; она заметет их следы и их самих с тем же равнодушием, с каким заносит мертвые камни — мало ли звериных и человеческих костей видели на своем веку эти горы, когда весны сгоняют снега?.. Где бы ни находился человек, ему кажется — Вселенная располагается вокруг него, а тут Дагаев первый раз в жизни увидел себя на самом ее краю… Вот что значит потерять ориентиры!..
Но иная тревога, вырастая постепенно, вытесняла заботы о себе — тревога за Амурко и его группу… Где они?..
Разведчики стояли рядом, устало опираясь на палки, все понимая, но оставляя слово за командиром. Что им сказать? Лишь командирское самолюбие не позволяло признаться в бессилии. Вот если б не было рядом Воронова… Тот, конечно, предложит отсидеться в лесном затишье у костра; к тому же склонялся и сам Дагаев и оттого, может быть, не хотел устраивать совета. Получится, и тут лейтенант Дагаев — на чужом поводке… «Помолчим, подумаем, посоветуемся, решим…» — поговорка майора Филина, и он-то умеет посоветоваться, а потом решить так, что чужой совет становится его собственным решением, и ничьим другим. Далеко майор Филин, слишком далеко…
Но не долго ли молчит лейтенант Дагаев? Пора или советоваться, или решать в одиночку?..
— За мной! — Он махнул рукой и двинулся к чернеющему мыску леса: боялся потерять единственный, пусть и неопознанный, ориентир.
Подходящее место для привала нашлось вблизи опушки. Несколько молодых кедров под защитой старых деревьев сомкнули оснеженные кроны наподобие шатра. С одной стороны вырос высокий сугроб, с другой темнела выемка, похожая на грот. Отстегнув шнур, Дагаев направился к лесному домику деда-мороза, поднял лыжную палку, хотел сбить снег с нависающих ветвей. В «гроте» метнулась тень.