Тайфун
Шрифт:
— Ефрейтор Денисов! Вы были ближе всех к Воронову. Видели, что он не поднялся при отходе?
Ефрейтор метнул взгляд на Воронова, но ответить не успел.
— Да я пробовал… — Воронов смешался. — Встать, говорю, пробовал. Только на пять шагов меня и хватило… Отбежал к елочкам, которые там рядом…
— Понятно, — жестко сказал Дагаев. — Дальше.
— Капитан еще подошел, посредник… Я с ним пошел на дорогу…
— И откуда силы взялись! — съехидничал Седых.
— …Стал он меня, капитан тот, спрашивать: чьи, мол, и сколько нас, а я ничего ему не сказал, хоть он и посредник.
— Что приказал вам капитан?
— Ничего он не приказывал. Говорит, в тягач, мол, садись, довезем до ваших, они теперь на перевале… Да, он еще говорил, что в начале пурги было распоряжение
— Как же вы ушли?
— Да просто. Сел в тягач, тепло, спать клонит, а на душе-то скребет… В общем, выбрал момент, лыжи выбросил и сам сиганул в сугроб. Они не заметили. Может, и теперь не хватились… Нашел вашу лыжню, да и место я тут запомнил. Только у скалы немножко растерялся.
Дагаев сдержанно спросил:
— Вы понимаете, Воронов, что посредник, усадив вас в тягач, взял на себя ответственность за вас?.. И вообще, что значит на войне попасть в руки противника, вы представляете хоть по кино и книгам?..
Голова Воронова низко опустилась.
— Придется вам возвратиться в плен, — холодно сказал лейтенант.
Теперь кровь отхлынула от лица Воронова.
— Товарищ лейтенант!.. — Голос Воронова сорвался: он, вероятно, понял бесполезность слов, начал неловко натягивать ушанку, застегивать полушубок.
Дагаев, следя за его неуверенными движениями, вдруг пережил состояние солдата, когда тот оказался в плену — пусть условном, и все же в плену!
Вот отчего немилым показался Воронову теплый отсек гусеничной машины, и силы нашлись для побега, и отступил страх одиночества в ночном лесу. Дагаев представил, как Воронов мчится через темный лес, едва отбрасывая с пути колючие ветки, какой легкой кажется ему дорога в ночные зимние горы, где остались товарищи; он весь во власти свободы и готов пройти горы насквозь на одном дыхании. И ошеломление его представил, когда у скалы, на месте зарытой палатки, обнаружил полузанесенную ямку в снегу, и тревожно сбивчивые гадания — где искать?! Сообразил ведь…
— Погодите-ка, Воронов, — устало произнес Дагаев, видя, что солдат берется за вещмешок. Лейтенант обвел внимательным взглядом лица разведчиков, сказал негромко: — Не время и не место проводить собрания, но мы обойдемся без речей. Здесь, в палатке, кроме Воронова семь человек. Пятеро — комсомольцы, двое — коммунисты. Так вот, как скажет большинство, так мы и поступим — то есть отправлять вас обратно или оставить. Это мое командирское решение.
Молчание первым нарушил Нехай:
— Колы убиг до своих, нехай ще повоюе…
Казалось, добродушный басок пулеметчика настроит разведчиков на снисхождение к Воронову, но комсомольский групорг Седых прямо-таки взвился:
— Ты очень добрый дядя, товарищ Нехай. Думаешь, он тебя пожалеет при случае? Он себя одного жалеть умеет, за счет других! Я против того, чтобы Воронов остался с нами.
— Ты, комсорг, не горячись, — степенно произнес Балтрушайтис. — Остался там — один человек, вернулся — другой. Мы поговорить с ним успеем. А сейчас каждый штык на счету. Пусть останется, поучится воевать.
Воронов заметно повеселел.
— Каждый штык, говоришь? — угрюмо переспросил Денисов. — Согласен. Да только сломанный штык для дела негоден, его выбрасывают. Пусть Воронов вернется туда, где остался, да подумает обо всем хорошенько — время у него будет.
— Согласен с Денисовым! — коротко высказался пятый разведчик.
Воронов испуганно глянул на Амурко и опустил глаза. Лицо таежника казалось замкнутым, отчужденным, и только лейтенант читал затаенную улыбку в линии его плотно сомкнутых губ. Бывая в тайге подолгу вдвоем, они научились понимать друг друга без слов, и сейчас глаза сержанта говорили Дагаеву: выдворять Воронова из группы не следует, и даже те, кто под горячую руку готовы это сделать, в душе надеются на благополучное для Воронова решение; они только хотят, чтобы устроенный лейтенантом урок не прошел даром. Амурко улыбнулся и просто сказал:
— Мое мнение —
пусть остается.Голоса разделились поровну, и теперь разведчики выжидающе смотрели на лейтенанта: все-таки решать приходилось ему. Но разведчики, похоже, просчитались, думая, что командир, устроив необычное голосование, отказался от своего первого слова.
— Амурко, вы все еще не накормили Воронова, поторопитесь, — спокойно сказал лейтенант и отметил, что люди облегченно вздохнули, по-своему истолковав его распоряжение.
Чуть позже, когда разбирали лыжи, Дагаев почувствовал, как сквозь влажный снег по-весеннему запахло хвоей. Пурга совсем прекратилась, но над черными деревьями нескончаемо плыли легионы туч, они как будто даже стали ниже, и не идут ли за ними новые с нерастраченным запасом снега? Впрочем, снег замел бы их следы, а пока приходится каждую минуту ждать гостей. Особенно после того, как был взят в плен и сбежал от «противника» Воронов. Группа, конечно, сделала немало, но, пока цела, она должна воевать…
Нехай, толкнув Воронова в бок, весело прогудел:
— Так що ж вон робыл, той йог-любытель, як жинка його до хаты не приймала?
На ходу дожевывая ужин, Воронов хитро спросил:
— А ты бы что сделал на его месте?
— В мене жинки немае. Не можу знаты.
— Вот и он не знал, что ему делать. Поэтому постучался к знакомой соседке и переночевал у нее.
Снова разведчики весело смеялись, и Дагаев, против воли улыбаясь, сердился на себя и на них: «Только-только ярились на Воронова, а уж в рот ему заглядывают, готовые смеяться. «Любыма дытына»… Разве не тот же Денисов на пару с Брегвадзе чуть ли не в каждом марш-броске делят между собой груз боевой выкладки Воронова, чтоб ему полегче было? А «непримиримый» Седых сколько раз обращался к Дагаеву: «Товарищ лейтенант, Воронову надо бы на репетицию, отпустите его, а мы работу сами сделаем…» Да и другие… Вот уж точно — любимое дитя. Нет, не имеет Дагаев права сегодня менять свое решение, и, выходит, большинство голосов не в пользу Воронова… Почаще надо брать его в разведку и ничего не спускать ему, иначе этого везучего мальчика завезет когда-нибудь в скверную историю. Ведь и нынешняя не так уж безобидна. А Воронов, похоже, решил, что пронесло».
— Становись!..
Разведчики выстроились в одну шеренгу, затихли, прислушиваясь к слабеющим порывам ветра.
— Воронов!.. Дойдете до постов охранения «противника», там, где вас задержали. Передайте их старшему, что я возвратил вас. Как быть с вами дальше, они сами решат. Да пусть посредника поставят в известность.
Сутулясь, солдат медленно вышел из строя и, провожаемый молчанием, скоро скрылся за деревьями.
На миг Дагаеву показалось, что он совершает ошибку, но только на миг. Жалостью бойца не воспитаешь.
— Амурко! — сказал негромко. — Идите за ним. Проводите его до первого поста, но старайтесь не показываться. По пути передайте Брегвадзе, чтоб вернулся к палатке и охранял ее до нашего возвращения. Потом — сюда, и чтоб в одиночку никакой самодеятельности.
— Понятно. — Амурко тенью скользнул в темноту и почти мгновенно растворился в ней.
— Остальные — за мной!.. — приказал Дагаев и повел группу серединой открытой долины прямо к колонному пути — туда, где, по его мнению, диверсантов никак не ждали. Но едва минули оконечность леса, со стороны ближнего хребта блеснул трепетный свет, и люди без команды попадали в снег. Холодный белый огонь ракеты озарил низкие тучи. Встал из мрака, словно придвинулся, черногрудый лесистый склон, заискрился влажный снег, и от близкого леска упала черная колеблющаяся тень. Длинная очередь, захлебнувшись, закончилась одиночным выстрелом, словно автоматчик поставил точку, и вторая белая ракета зажглась над опушкой. Стрелял, конечно, не Амурко: у него оставалось пяток патронов — столько же, сколько у каждого в группе. У Воронова патронов совсем не было. Значит, либо напоролись на засаду, либо «противник» все-таки выслал погоню по их следу, — видно, изрядно досадили ему, и он решил расправиться с разведчиками, едва затих снегопад. У Амурко были ракеты, и не иначе это он подает сигнал тревоги. «Противнику» устраивать иллюминацию не с руки.