Суррогаты
Шрифт:
У хуторянина взрывался арсенал — детонировали одни боеприпасы за другими.
— Никак из "Василька" засадили!? — не поверил Онищенко.
— Да я скорее поверю: подтянули самоходную батарею дивизиона и как минимум "Гвоздиками" гвоздят, ежели не вовсе "Акациями" с "Гиацинтами", — присовокупил к слову Азаровский.
Перевес на главном направлении удара сейчас был на их стороне, бой у перелеска затихал. Самоходная зенитка больше не взрывала поле ни гусеницами, ни очередями 30-мм снарядов. Горючее имелось в баках, как и немного боеприпасов, да вот противник отсутствовал. Похоже, что и вблизи хутора затих,
— Победа… — ликовал экипаж зенитки.
— Беда… — вторили им защитники хутора.
Иные "партизаны" во главе с Апанасихой молчали. Что стало с ними — и стремился выяснить Азаровский.
— Не уезжай — я скоро, — предупредил он Онищенко, прихватив с собой "СВУ-А".
— Стой! Куда? — не удалось прапорщику задержать майора.
— Туда, куда сам сказал — на Кудыкину гору!
— Подстрелють ить…
Кто кого — Азаровский какого-то недобитого "жмурика", да и то, произведя вместо контрольного выстрела удар откидным прикладом в затылок, ломая суррогату микрочип.
Перелесок при новом появлении майора там, выглядел сейчас по большей части на поросшее местами поле. Славно поработали "каратели" — рытвина на рытвине. Ими и являлись небольшие воронки от "ВОГ" АГС.
На глаза попалось тело в робе военного механика, коими дезертиров с подачи самого же Азаровского и одаривал Панасюк. Всё тело было в крови, а одежда на нём изорвана многочисленными осколками. А рядом с ним и вовсе половина иного бойца с разбросанными внутренности и конечностями по сторонам.
Азаровский не выдержал, зажмурился на мгновение, мысленно кляня себя и тех, с кем пришлось вступить в бой.
— Господи, они же совсем ещё дети!
Такие же точно сопляки из состава "жмуриков" и атаковали их, не считая уголовников из колонии строгого режима. Вот их жалеть не стоит.
— Живые есть? — выдал майор. — Апанасиха!..
В ответ тишина — гробовая.
— Эй, уборщица… — пытался Азаровский разозлить ту, чтобы она, таким образом выдала себя, поскольку ему никак не удавалось отыскать её среди наваленной кустарниковой и древесной растительности.
Кто-то застонал. Не она, но всё же…
— Ты как солдат? — опустился перед ним на колени майор. — Ты слышишь меня, рядовой?
— Е-е-еф… — фыркнул тот.
— Что? Кто?
— …р-р-р… — зарычал боец в продолжение.
— Ефрейтор!? — дошло наконец-то до Азаровского кто перед ним, и завален срубленным деревцем. И если бы только им, а то и скошенным кустарником.
Лучше бы он не раскапывал их.
— П-п-помоги-и-и… — продолжал суетиться на словах ефрейтор…
— Конечно-конечно, — заверил майор. — Для того и явился за тобой…
— …вы-ы-стать… — взвыл боец. Он не чувствовал ног по причине их отсутствия. Но ему это было невдомёк. И зрения был лишён. Всё лицо в крови, и не факт: ему залило ей очи — могло и выбить осколками.
— Ты лучше лежи — не вставай! Тебе нельзя этого сейчас делать! Я сам донесу тебя до "зенитки"! Слышишь — не брошу!
— А-а-а… — взвыл от боли ефрейтор, оказавшись на руках у майора. — Ноги-и-и… Мои
ноги-и-и…Он по-прежнему не чувствовал их, хотя ему казалось: они болят. А остались под завалом.
Азаровский старался не обращать внимания на вопли ефрейтора. Тот вроде бы даже успокоился. На миг показалось — умер. Но нет, снова вскрикнул, едва коснулся телом земли не по своей воле.
— Полежи, я ща — мигом… — выдал майор.
— Почему тихо? Бой идёт?
— Окончен! Всё кончено!
— Кто победил?
— Вроде бы мы, — бросил напоследок при расставании Азаровский. — Потерпи…
— Нет больше мочи-и-и… — испустил дух ефрейтор. И ему вдруг стало легко — он превратился в парящее облачко. Душа солдата покинула истерзанное тело, в то время как майор блуждал среди иных, спотыкаясь о "жмуриков", выискивая "дезертиров", неожиданно натолкнулся на платье.
— Апанасиха… — не знал он: ему радоваться или огорчаться.
Навалился на неё и пожалел об этом сильно. Ему вдруг стало больно. Он пропустил удар в незащищённое место. Уборщица применила против него запрещённый приём, согнув ногу в колене, а затем добавила по голове кулаком. Сама оказалась верхом на том, кто побеспокоил её, застукав в укрытии.
— Ты чего, Апанасиха? Это же я — м-Ай-ор…
Она не реагировала на голос Азаровского.
— Да ты контуженая! — вывернулся он из-под неё, вдобавок уяснив: ещё и ослепла. И не факт что временно. Плеснул в лицо воды из фляжки, охлаждая пыл гром-бабы.
Та сразу унялась, отирая лицо подолом юбки.
— Вот только этого мне не хватало — колорита сельского стриптиза! — не сдержался майор.
— Озорн-Ик… — выдала Апанасиха.
— Я… я это!.. — порадовался Азаровский: уборщица вроде бы пришла в себя, признав его за своего. — Не бойся меня! Идём со мной!
Он указал ей в сторону "Тунгуски".
— Скорей…
Азаровский опасался: сюда с минуты на минуту непременно нагрянут новые силы карателей из числа "жмуриков". Но те почему-то больше не появлялись вблизи хутора, где произошёл ожесточённый бой с применением взрывных устройств, а не только стрелкового оружия.
— Далече кудысь? — вопросил Онищенко у Азаровского, попутно одарив пристальным вниманием Апанасиху. Приветствовал. Зато она в ответ ему ни слова. Точно обиделась.
— Контуженая… — пояснил майор.
— Ага, по жизни, — заметил в свою очередь прапор.
— Н-н-никак н-н-наши-и-и!?.. — не поверил Москаленко, уловив на слух эхо скрипящих гусениц вкупе с мощным рёвом двигателя самоходки направляющейся на хутор. И точно — из-за возвышенности показалась "Тунгуска". — С-с-спасен-ны-ы-ы…
Зарыдал. Не он один — горючую слезу пустил и отпрыск Панасюка. А сам хуторянин не выказывал никаких эмоций.
— Н-н-ну т-ты, ч-чего, а? А-а-а… — заорал капитан.
Тело хозяина хутора оказалось каменным, а сам он холодным точно лёд.
— П-П-Панасюк-к-к…
Москаленко никак не удавалось растормошить ушлого хуторянина.
— Н-ну бы-будет т-тебе ды-дуться ны-на м-меня…
Тот и не думал, и вообще был мыслями далеко отсюда, отправившись туда, куда почти десяток защитников хутора. Партизанский отряд уменьшился почти на две трети. Защитники понесли невосполнимые потери.