Чтение онлайн

— То есть ты при мне сдерживаешься?

— Вообще при девушках. Но при тебе стараюсь особенно.

— Понятно. — Я снова опускаю голову ему на плечо и прикрываю глаза. В голове в сотый раз вспыхивает все тот же вопрос: что Данил такого во мне разглядел, раз пытается быть лучше, чем является? Это кажется непостижимым. Что кому-то хочется быть лучше, ради такой как я. Обычной, ничем не выдающейся.

—

По мере приближения к дому я начинаю жутко нервничать, боясь, что разъяренный Костя караулит нас возле подъезда. Однако, когда такси сворачивает во двор, его мерседеса, как и его самого, нигде нет.

—

Ну что? Провожу тебя до этажа и поеду? — Данил, вышедший из машины, смотрит на меня вопросительно.

Мне чудится, что так он намекает на приглашение в квартиру, и это повергает меня в растерянность. Если я приглашу его войти, секс с девятностопроцентной вероятностью случится, а это стократно усилит чувство необъяснимой вины перед Костей, которое и без того мучает меня после столкновения с Эриком. Со временем оно безусловно пройдет — но на это нужно время.

— Провожать до этажа необязательно, — я улыбаюсь как можно непринужденнее, чтобы Данил не думал, что я хочу от него избавиться. — Если бы Костя здесь был, мы бы уже об этом знали. Поезжай домой, ладно? И спасибо тебе за все. И за кино, и за ночевку.

Решив взять прощание целиком в свои руки, я встаю на цыпочки и мягко касаюсь его губ. Это не страстный поцелуй изнемогающих от похоти любовников, но и не дружеский чмок. Я задерживаюсь достаточно, чтобы распробовать вкус его кожи и впитать мятно-кофейный запах дыхания. Руки Данила опускаются мне на талию и коротко прижимают к себе, отчего низ живота окатывает жаром. В памяти как по щелчку оживает кадр того, как он переворачивает меня на спину и проталкивает ладонь между ног.

— Я пойду, — шепотом говорю я, отстраняясь. — Спокойной ночи.

Данил хрипловато откашливается и тоже отступает назад.

— Позвоню тебе завтра.

Я замечаю, как он накрывает ладонью молнию на джинсах и мысленно ликую. Приятно, что даже такие невинные прикосновения действуют на него вот так.

Помахав ему на прощанье, я захожу в подъезд и замираю, чтобы как следует вслушаться в тишину. В воздухе, отдающим плесенью и запахом дешевого табака, нет ни намека на присутствие Кости. Если бы он был здесь, он бы непременно расхаживал из стороны в сторону или разговаривал по телефону. Так что, да: путь к квартире однозначно свободен.

Торопливо поднявшись по ступеням, я выхожу на лестничную площадку и шокированно застываю. У моей двери свалена груда мусорных мешков.

С колотящимся сердцем я подхожу к одному из них, осторожно заглядываю внутрь и обнаруживаю цветной ворох одежды. В левой половине груди мучительно сжимается. Дрожащей рукой извлекаю первую попавшуюся вещь и чувствую, как в глазах начинает печь.

Это платье Костя купил в Дубай Молле со словами, что оно почти не прикрывает задницу и ему будет удобно меня в нем трахать. Теперь это переливающийся кусок ткани за две тысячи баксов варварски разорван пополам.

Второй мешок забит обувью. У пары туфель, что лежит сверху, каблуки отломаны от подошвы и торчат в разные стороны, словно кто-то колотил ими по полу. Или в стену. Там же находится записка с одним единственный словом, выведенным с таким нажимом, что бумага в нескольких местах порвалась.

Блядь.

Слово, которое так нравится Данилу, и которое Костя обычно использует в качестве междометия и только в редких случаях, чтобы выразить свое крайнее презрение в адрес женщины.

Заткнув

истеричное всхлипывание ладонью, я опускаюсь на колени и отползаю к стене. Легкие дерет от першащей боли — словно наглоталась битого стекла.

Блядь — это Костя написал обо мне. Эрик, разумеется, ему все рассказал. и теперь разрыв между нами стал окончательным и двусторонним. То, что Костя передал вещи, означает, теперь и я для него умерла.

И это конечно к лучшему, потому что я все равно не собиралась его прощать, но черт… Сейчас мне так плохо, что кажется тронь я щеки — увижу не слезы, а кровь.

Утром не приносит облегчения. Я просыпаюсь полностью разбитой с ощущением тяжести в левой половине груди. Пижамная майка насквозь промокла от пота, тело бьет озноб.

Плотнее закутавшись в одеяло, я тараню стену невидящим взглядом. Всякий раз, когда начинало казаться, что я вот-вот оправлюсь от болезни по имени Костя, этот мучительный недуг вновь сваливал меня с ног. Наверное, нужно прожить боль до конца, окунуться на самое дно тоски и безысходности, чтобы начать жить заново. Чтобы то место в сердце, которое сейчас кровоточит, зарубцевалось, загрубело и со временем превратилось в твердую мозоль.

Я не до конца понимаю, почему испытываю такую вину за то, что его друзья увидели меня с Данилом. Костя наверняка трахнул Надю и даже не раз, и он фактически дал тому омерзительному турку меня изнасиловать. Разве это не освобождает меня от любых обязательств по отношению к нему? Разве я не в праве злиться? Тогда почему меня так ранит то слово в записке? Почему до сих пор так важно, что Костя обо мне думает, тогда как сам живет без оглядки на мои чувства?

Наверное, отчасти потому, что он всегда так себя вел. Позволял себе слишком много, в то время как я держала себя в рамках, оставаясь преданной и послушной. Поэтому меня так сильно ломает от свободы. Рушится фундамент, на котором целых шесть лет строилась моя жизнь.

Раздавшийся стук в дверь заставляет меня подскочить на диване. Сердце трепыхается в груди как голубь, пойманный в силки. На часах всего восемь утра. Кто это может быть?

Стук повторяется, настойчиво, почти раздраженно.

Стуча зубами от непрекращающегося озноба, я мечусь по гостиной в поисках одежды. Вряд ли это Данил. Он бы предварительно позвонил. Да и зачем ему приезжать так рано? Костя… Костя не хочет меня больше видеть. И если бы стучал он, стены бы уже тряслись.

Натянув первое попавшееся худи, я выхожу в коридор и заглядываю в глазок. При виде мужского силуэта тело напрягается сильнее, но потом я узнаю в нем соседа с третьего этажа и поворачиваю замок.

Грузный мужчина лет сорока в спортивных трико окидывает меня неприязненным взглядом.

— Кобеля своего бешеного усмири, — не удосужившись поздороваться, бросает он. — Мне тут на хер не нужны такие концерты. Еще раз такое повторится — ментов на тебя натравлю.

Я сдавливаю дверную ручку с такой силой, что будь она живой — заорала бы. Да причем здесь, черт возьми, я?! Почему он хочет натравить полицию на меня, а не на Костю? Потому что безопаснее разбираться со мной, чем с ним? Ровно так же вел себя тот придурок из Родена. Не сумел поставить на место равного себе и переключился на меня.