Спитамен
Шрифт:
В глазах Ситона Равшанак заметила хищный блеск, который не раз видела в глазах барсов и тигров, доставленных живыми в их замок охотниками, чтобы содержать в деревянных клетках до базарного дня, и подумала: «Да, Ситон, не по сердцу ты мне!.. Каюсь, что уступила воле отца и уговорам многочисленной родни. А сейчас… Еще ты меня не коснулся, а уже мороз по коже…»
До последних дней, пока не заговорили с Равшанак о замужестве, она ощущала себя птенцом, у которого уже окрепли крылья, но не настолько, чтобы улетать от гнезда далеко. И когда отец обмолвился с ней о женихе, она со слезами на глазах спросила: «Я стала лишней в доме?» — чем крепко его обидела. Неделю он ходил мрачный и не разговаривал с ней. А разве Равшанак была неправа? Разве во всей огромной Согдиане не нашлось бы высокородного, достойного ее джигита?..
Во всем виноват двоюродный брат отца
39
Кир — Эсхат (досл.) — Дальний Кир, название города.
Однажды на одном из пиров Хориён пообещал Ситону засватать за него дочь своего родственника, красавицу из красавиц. С этого все и началось. Мужчина, как говорится, своего плевка не слизывает, от сказанного слова не отказывается. По правде сказать, огромных трудов стоило ему уговорить двоюродного брата согласиться, чтобы дочку, которую лелеял, холил, как цветочек, берег, как зеницу ока, отпустить в такую даль, в чужие края. Но девушка, говорят, как цветок — однодневка: не заметишь, как отцвела. И что тогда? Да и время нынче неспокойное, что ни день, все тревожнее слухи доносятся об Искандаре Зулькарнайне, царе македонском. На дорогах участились разбои. Небезопасно стало держать в доме девушку на выданье. Тем более такую своенравную, как Равшанак, без спросу исчезающую из крепости на весь день и возвращавшуюся перед самым заходом солнца. Она смела и дерзка, но неопытна, не подозревает, на что способны злоумышленники, не понимает, что могут, связав по рукам и ногам, умчать на другой край земли и там продать в наложницы. Поскупится ли какой-нибудь царь или султан раскошелиться, чтобы заполучить в свой гарем такую красавицу? Подобное случалось нередко. Родители от горя лишались рассудка… Оставалось одно из двух: либо запереть дочь в ее комнате и не выпускать, либо выдать замуж. Посоветовался Оксиарт с женой, своей Сарвиназ: так, мол, и так, что делать? И та рассудила здраво: пора дочке замуж. Тогда Оксиарт позвал дочь и сказал: «Выбирай: либо Ситону женой станешь, либо ни шагу более со двора!..» И Равшанак покорилась. Отцу, не кому-нибудь. А этому… Нет, она даже представить себе не может, как эти волосатые руки с короткими толстыми пальцами обовьются вокруг ее талии. Не спуская с него глаз, она продолжала улыбаться. Но жених ее не столь проницателен, чтобы понять смысл ее улыбки. А она подумала: «Ну, хоть бы чуть-чуть ты был похож на Спитамена!..» Сегодня во время моленья он, Спитамен, глаз от нее не отводил. И такой у него был горячий взгляд, что почудилось, будто пламенем священного костра обдало лицо ее. Один только взгляд его всколыхнул в ней целую бурю чувств. Может, он думал при этом совсем о другом, а у нее в ушах звучали слова, какие ей хотелось услышать. Нет, не могла она ошибиться: он любовался ею, восхищался ее танцами, и она старалась изо всех сил быть легкой, как пушинка, гибкой, как лоза, для него одного старалась…
«Эх, Ситон, не знаешь ты, бедняга, какие грешные мысли сейчас в моей голове!.. Окажись на твоем месте Спитамен — сама бы на грудь ему бросилась, а потом опустилась бы на колени — в знак того, что согласна быть навеки его рабою… Какое это счастье — греться с ним у одного костра, есть-пить из одного казана! И не нужно ни замка, ни дворца — пусть нашим домом станут горы, крышей — небо, постелью — трава…»
Почему так несправедливо устроен мир?.. Почему звездой Равшанак должен владеть Ситон, а не тот, кому она отдала бы ее сама?..
А что, если попытаться одолеть этого толстяка в борьбе? Только подумала, и ей вдруг сделалось страшно, что она может не справиться с ним. И тогда прочь мечты о любимом. Жизнь превратится в кромешную ночь. Да, сейчас именно свет и тьма вступят в борьбу, Анхра — Майнью — божество зла и Ахура — Мазда — божество добра…
Ситон, набравшись решимости, шагнул к ней, вознамерясь заключить ее в объятья, и обнял… пустоту. Девушка ловко избежала его рук, ускользнув в сторону. И еще не успело с его лица сойти
удивление, как она прильнула к нему. Теряя равновесие, он хотел было сделать шаг, но нога ее, словно змея, обвилась вокруг его ноги; девушка резко откинулась назад, разворачиваясь, как туго скрученный аркан, увлекая его вниз и опрокидывая навзничь. Такого коварства он ожидать не мог. Опомниться не успел, как бухнулся лопатками об пол. Хотя пол был застлан, стук этот, казалось, разнесся по всем помещениям замка.Став коленом ему на грудь, девушка вскинула над головой сжатые кулаки и крикнула:
— Я победила тебя!..
Ситону ничего не оставалось, кроме как рассмеяться и сделать вид, что он упал нарочно; он взял ее за руки, потянул на себя:
— Я давно побежден красотой твоей, душа моя!
Но она вырвалась и, вскочив, встала на него ногой. В глазах у нее он увидел ярость.
— Ты обязан признать, что я победила!
— Вот и я о том же, — пробормотал он, взяв ее маленькую ножку в сафьяновой туфельке, расшитой бисером, прижал к щеке. — Умоляю, не мучь своего пленника, стань его благородной повелительницей!..
— Я победила тебя не для того, чтобы сделать тебя своим пленником!
— А для чего же?
— Отрекись от меня! Или я объявлю съехавшимся из всех улусов гостям, что уложила тебя на лопатки!
— Ты не сделаешь этого, — медленно произнес Ситон, бледнея, глаза его гневно сверкнули.
Он вдруг прытко, как обезьяна, вскочил и стиснул девушку так, что ей стало трудно дышать.
— Это нечестно… — еле выговорила она.
— А ты со мной — честно? — процедил он сквозь зубы.
— Хитрость — оружие женщины, а не мужчины. Трижды позор джигиту, если он использует хитрость против женщины.
— Не-ет!.. — покачал он головой, осклабясь. — Теперь меня не проведешь. В словах твоих не меньше хитрости, чем в действиях. Решила проверить, насколько я силен? Пожалуйста, сейчас я покажу тебе свою силу. Сегодня же станешь моей. Сейчас же. Ты моя жена!.. — он поднял ее и, прижав к груди, направился к постланным возле стены матрацам.
— Трус! — закричала Равшанак, пытаясь вырваться. — Ты не посмеешь!
— Возомнила себя палваном? — рычал Ситон ей в ухо. — Что ж, попробуй-ка воспротивиться, если ты так сильна. Это даже интересно…
И вдруг, вскрикнув, он разжал руки, девушка выскользнула из них и, едва не упав, прянула в сторону, прижалась спиной к стене подле факела. В левой руке ее сверкнуло узкое лезвие маленького кинжала.
Ситон держался за бедро возле паха. Посмотрел на руку, она была окровавлена.
— Куда ты метила, мерзавка?.. — спросил он, устремив на нее тяжелый взгляд исподлобья.
— В следующий раз не промахнусь, учти!
— Это говоришь ты, за которую отдан такой выкуп? Ты, предназначенная мне по воле Ахура — Мазды, собираешься пролить мою кровь?..
— Что ж, если только так можно охладить твой пыл! — сказала Равшанак, тяжело дыша, грудь ее высоко вздымалась; едва он сделал шаг, она закричала: — Не подходи! — в глазах ее заполыхал пожар; правой рукой она вынула из кольца факел и выставила перед собой: — Здесь и стены мне защита. Стоит мне закричать, ворвется стража и поднимет тебя на пики.
Их взгляды скрестились, словно мечи. И Ситон понял, что побежден. Он бухнулся на колени и, ткнувшись лбом в узорчатый войлок, взмолился:
— Равшанак!.. Милая… Сжалься… Я умру, если с тобой расстанусь… Не позорь… Не женой тебя сделаю — повелительницей…
Он бубнил что-то в войлок. Равшанак не могла разобрать слов. Ступая на цыпочках, она стала пробираться к двери.
Протяжно скрипнула, отворяясь, дверь и резко захлопнулась. Ситон понял, что остался в подземелье один. Шипели по-змеиному на стенах факелы, сквозь каменные стены временами просачивались звуки карнаев, сурнаев и бубнов, будто из потустороннего мира. Ситон вытянулся во весь рост и, стеная, как раненый барс, впился зубами в лохматый войлок, заколошматил по нему кулаками.
А девушка взбежала по крутым ступенькам вверх, отворила, навалясь плечом, тяжелую дверь башни и вышла наружу. Щурясь от яркого света, глянула в безоблачное небо и вздохнула полной грудью освежающий горный воздух. «О покровительница моя Анахит! Всю жизнь буду молиться тебе», — подумала она, и ей почудилось, что крылья пролетающего мимо белого голубя прошелестели: «Да, в любви — сила. Запомни это… Если у нее есть хотя бы чуточка надежды на взаимность — ну, хотя бы с паутинку! — она способна опрокинуть и гору, вставшую у нее на пути…» Равшанак весело засмеялась и, подпрыгнув, помчалась бегом к дому, чтобы, пробравшись незаметно в свою комнату, переодеться.