Смута
Шрифт:
– Готовы! – охотно согласились казаки. – Мы потому сидим в Дмитрове, что припасов нет. Большая часть войска за припасами ушла, за Волгу.
– Сколько вас? – спросила царица.
– Три сотни и полсотня.
– Я с вами, и, значит, вас уже тысяча! – весело сказала казакам Марина Юрьевна.
А между тем эхо разносило близкую пальбу пушек и ружей. Царица подъезжала к городу, когда увидала скачущих и бегущих.
– Они не вязнут в снегу! Они на лыжах! У них пушки на лыжах! – жаловались солдаты царице.
– Вы – Речь Посполитая! Вы – храбрецы, каких нет
Однако и сам пан Сапега уже спешил укрыться в городе, оставив воеводе Куракину знамена и пушки.
– Нам надо продержаться до возвращения из-за Волги отрядов, – сказал он Марине Юрьевне. – Для серьезной осады у русских нет лестниц, еду они тоже принесли на себе. Значит, надолго их не хватит.
Тушино взорвалось, как петарда.
– Гетман царя довел до бегства, теперь царицу! Не пора ли ему спасать свою дырявую голову?
Стихийное коло собралось возле ставки Рожинского. Его люди пришли с одними саблями и увидели перед собой войско, готовое не столько к речам, сколько к бою. Говорили коротко и зло:
– Гетман думает, что для войны достаточно одной грубости, а победа жалует умных. Долой гетмана!
– Есть ли гетман, нет ли гетмана – он был и есть пустое место. Надо решать, к кому идти: к королю, к Вору или к Шуйскому.
– К королю! – закричали сторонники Рожинского.
Противники тотчас возразили.
– У короля просили двадцать миллионов, съехали на два: и тех не получили. Король погубил все наше дело. Король нам враг.
– Идемте к Шуйскому! Он изменников награждает щедро.
– Зачем мы теперь Шуйскому?! Князь Скопин освободил Троице-Сергиев монастырь, скоро он придет сюда, и мы побежим, как бежал от него пан Сапега.
– Скопин, я знаю это точно, в ссоре с Шуйским. Скопин не торопится освободить царя и Москву, – начал говорить Рожинский, но пылкий Борзецкий выстрелил в землю перед ним.
– Молчи, ничтожество!
– Идемте за Волгу! – предложил Млоцкий. – За Волгой земли войной не тронуты. Мы откроем бок королевскому войску. Русские побьют короля, прогонят, а сами снова обессилеют. Тогда мы явимся и возьмем свое.
– Все это бредни! У нас одна дорога – в Калугу.
– Лучше всего вернуться на родину, – предложил старый Будзило.
– Мы уйдем и оставим королю нашу вызревшую яблоню, чтоб он ее отряс? Потом нам придется наниматься к нему, и за старое он уж ни гроша тогда не заплатит.
– Успокойтесь! Возвратитесь в свои станы! Я напишу королю последнее письмо, – еще раз начал Рожинский.
Его заглушили пальбой. Пули взрывали землю у самых ног гетмана. Джуры, успевшие принести ружья, дали залп в воздух.
Коло распалось.
– В Калугу! Кто добр, за нами! – Несколько полков двинулось по Калужской дороге.
Их настигли Зборовский и Млоцкий. Уговорили подождать королевского окончательного письма.
В Дмитрове тоже была распря. Марина Юрьевна схлестнулась с Сапегой. Русские пушками, отнятыми у поляков, проломили ворота, обвалили взрывом
часть стены. Марина Юрьевна видела, с каким безразличием воины Сапеги, словно работая на кого-то, укрепляли вал. Она выбежала из дому и накричала на солдат:– Негодяи! Как вы работаете? Я, женщина, не потеряла духа, а по вашим лицам видно, что вы все уже одной ногой на том свете!
Коморнику Гебсбергу она сказала:
– Как только русские отойдут от города, нам надо бежать. Я думала, у Сапеги войско, а у него шайка разбойников. Поезжай к казакам, предупреди их о моем решении.
Русские лыжники отошли от города 20 февраля ночью. Марина Юрьевна, узнав об этом, снова вырядилась в мужскую одежду. Пан Сапега застал ее в красном бархатном кафтане, в сапогах со шпорами, с саблей на боку, с двумя пистолетами за поясом.
– Вы, кажется, собираетесь в дорогу? – спросил он вкрадчиво.
– Не ждать же мне, когда русские придут снова, чтобы добить быдло, которое вы почитаете войском.
– Мои воины стали быдлом после шестнадцати месяцев непрестанных боев под стенами монастыря. – Лицо у Сапеги было темным, глядел из-под бровей. – Вы откровенны со мной, буду и я откровенен с вами. Вы, конечно, собираетесь в Калугу.
– В Калугу, ваша милость. Кроме Калуги мне некуда податься.
– Не безопаснее ли воротиться в Польшу к отцу и к матери? Я сам готов проводить вас, вплоть до королевского стана.
– До королевского стана? Вы желаете продать меня королю? Сколько его величество обещал вам за мою голову?
– Оставьте ваши подозрения. Я пекусь об одном: чтобы вы не попали в руки Скопина или Делагарди.
– Шубу! – приказала Марина Юрьевна фрейлине Магде.
Шубу подали.
– Пан Сапега! Я царица всея Руси. Лучше исчезну здесь в белых просторах, чем возвращусь под надзор моего батюшки, в курятник польский.
– Вы – царица, а я командующий войском. Я никуда не пущу вас. Ради вашей безопасности.
– Я не позволила торговать мной Рожинскому, не позволю этого и вам. – Марина Юрьевна сделала шаг, но Сапега не отступил.
Они стояли лицо в лицо.
– Если вы меня не пустите, я вступлю с вами в битву. У меня триста пятьдесят казаков.
Сапега вдруг улыбнулся, сделал несколько шагов назад и в сторону.
– Вы напрасно думаете обо мне плохо… Я предупредил вас об опасностях, вы не вняли моим убеждениям. Воля ваша. Казаки казаками, я дам вам роту немцев. Они надежнее.
Выехала из Дмитрова Марина Юрьевна в санях, укутанная тулупами. Сопровождали ее немцы и казаки атамана Каменца.
Остановились под утро в каком-то селе. Дали отдых лошадям, сами выспались.
Началась оттепель. Марина Юрьевна пересела на коня. Ледяной корочкой сверкали насты. Настроение было легкое, почти счастливое.
«Царица в седле, – насмешничала она над собой. – Дворцовая жизнь с ее глупейшим этикетом никуда не уйдет. Потомки будут передавать из уст в уста: царица, сражаясь за свое царство, проводила дни и ночи в седле! Как простой воин!»
Догнали какой-то обоз. Ни выстрелов, ни грабежа… Ждали, когда она подъедет.