Смута
Шрифт:
– Ваше величество! Вам надо бежать.
Марина Юрьевна изобразила удивление, призадумалась, внимательным взглядом окинула фигуру Борзецкого.
– Я готов жизнь положить за ваше величество.
– Мы с вами одного роста, – сощурила глаза Марина Юрьевна. – Пан Борзецкий, подарите мне вашу одежду.
Борзецкий изумился, забормотал в большом смущении:
– Я готов… Но мои сапоги… они не по ноге вашему величеству.
– Это верно! Гусару без сапог нельзя. – И махнула ручкой. – Сапоги сыщет Казановская.
– Я готов, только у меня с собой ничего нет.
– Вам
– Пустяки! Я завернусь в шубу! Когда вам угодно, чтобы я…
– Тотчас, мой рыцарь. Боюсь, у меня мало времени… Магда! – приказала она фрейлине. – Вы поедете со мной. Оставайтесь в женском платье. Скажите моему коморнику Георгу Гребсбергу, чтобы и он был готов. И пусть он придет ко мне. Выезжаем через полчаса. А теперь, пожалуйста, оставьте меня.
Она села к столу, размашисто начертала на листе бумаги:
«Без родителей, без друзей, без подданных и без защиты, одна со своей горестью, поручивши себя Богу, должна я поневоле ехать к моему мужу. Мне остается спасать себя, избывая последней беды и поругания. Меня держат как пленницу. В упоении шумных пиров клеветники гнусные равняют меня с бесчестными женщинами. Сохрани боже, чтобы кто-нибудь дерзнул мною торговать и выдать человеку, которому ни я, ни Московское царство не подвластны! Гонимая отовсюду, свидетельствуюсь Всевышним, что не перестану блюсти своей чести и славы. Бывши раз московской царицей, властительницею народов, уже никогда не соглашусь возвратиться в звание польской шляхтянки. Поручаю честь свою и охранение храброму рыцарству польскому. Надеюсь, войско не забудет присяги и наград, ему обещанных. Удаляюсь».
Бесшумно вошел красавец Георг Гребсберг.
– Выйдя от табора, – сказала ему царица, – мы должны свернуть с Калужской дороги на Дмитровскую.
– Мы не в Калугу?
– Мы к Сапеге. Он присылал ко мне человека. Я согласилась переехать в его войско. Потеряв Рожинского, я хочу приобрести Сапегу.
Фрейлины принесли еще теплую, с пылкого Борзецкого, одежду. Путаясь и скандаля меж собой, принялись одевать царицу.
– Успокойтесь, – сказала им Марина Юрьевна. – Мое пребывание здесь для вас более опасно, нежели исчезновение… Как все утихнет, приедете в Калугу.
– Государыня, – сказала жалобно Казановская, – мороз на улице ужасный! Даже стены поседели и трещат. Куда на ночь глядя…
– Мороз – мой друг. Он не позволит погоне гнаться за мною слишком долго. Если все готовы – в путь! Храни нас Святая Дева, и да будет тьма ночи черной, а дорога светлой!
На царицу надели лук и туло, перед фрейлинами стоял гусар, готовый хоть сейчас в бой.
– Ах! – сказала Казановская. – Какими восторженными глазками смотрят на вас девушки-фрейлины. Они влюблены в вас, гусар.
Засмеялись, и страха убыло.
Звезды полыхали, как солнца, но от них не было света. Сияние и тьма. Леса стояли белесыми призраками. Ни единого живого огонька.
– О Россия! Медвежья страна! – Марина Юрьевна, чувствуя, как немеет лицо, с головой нырнула в просторную шубу, в тепло: лошадь дорогу видит в темноте лучше.
– Царица! Царица! – услышала она встревоженный голос.
Перед
ней на совершенно седой от мороза степняцкой мохнатой коняшке сидел крошечный, как мальчик, казак – это был Аника.– Почему остановились? – спросила Марина Юрьевна.
– Эвон! Три дороги…
– Вы что же, не знаете, в какой стороне Калуга?
– Не ведаем, царица! Где Москва – ведаем, а Калуга – бог ее знает. Туды бы надо, а твой коморник говорит – туды, совсем в другую сторону кажет.
– Гребсберг! Укажите казакам дорогу.
– Ваше величество, ночь, темень. Сбиться немудрено.
– Езжайте куда угодно, только не в Тушино! – Марина Юрьевна погрузилась в шубу, кони фыркали – мороз перехватывал им дыхание.
Тронулись.
На рассвете их остановил польский разъезд.
– Кто? Куда? В Калугу? Но это Дмитров!
У Марины Юрьевны зуб на зуб не попадал.
– Могли бы в лапы Скопина-Шуйского угодить, – серьезно сказал поручик.
– Проводите нас в любую деревню. Нам нужно согреться.
– Вас обогреет его милость пан Сапега. Нам велено всех беглецов доставлять в войско. Оно у нас сильно поредело.
Сапега приветствовал долгожданную гостью стихами древнего поэта, сочиненными на бюст Александра Македонского:
Полный отважности взор Александра и весь его обликВылил из меди Лисипп. Словно живет эта медь!Кажется, глядя на Зевса, ему говорит изваянье:«Землю беру я себе, ты же Олимпом владей».– Все мое владение, ваша милость, – одна честь. На мне даже одежда чужая.
– Гусарская одежда вам к лицу, ваше величество. Отдыхайте с дороги. К сожалению, нам пришлось покинуть обжитой лагерь под монастырем. Жизнь ведем простую. Одно хорошо: в русских избах в любую стужу тепло. Морозы стоят свирепые. – Откланялся. – Прошу прощения, ваше величество, должен вас оставить.
И сделал рукою жест, призывая слушать.
– Стреляют?
– Вас Бог хранил, государыня. Лазутчики Скопина появились под стенами города тотчас после вашего прибытия. Я столько раз учил русских, пойду преподам еще один урок.
Марина Юрьевна, хоть и провела всю ночь в седле, не пожелала спать, пожелала осмотреть укрепления Дмитрова. Город был воином. В самом центре земляной вал, Успенский собор похож на крепость. Другая крепость – Борисо-Глебский монастырь. Царица взяла в монастыре в провожатые знающего старца.
– Дмитрову крепко всегда доставалось, – поведал монах. – Сколько бы врага ни подходило, хоть тьмы, всегда бились и всегда сил не хватало. Разоряли Дмитров поганые Батый, Дюденем, Кавдыгай, Тохтамыш, Едигей, литовец Ольгерд.
Марина Юрьевна прошла по стене. Строение было ветхое. Всей огневой мощи – с полдюжины позеленелых от времени затинных пищалей. Под самым городом, в посаде, обнесенном стеной, табором стояли казаки. Она тотчас поехала к ним.
– Я здесь потому, что желаю объединить все наши силы, позвать вас с собой в Калугу, где сытно, где вы получите от государя жалованье. Готовы ли вы служить мне, московской царице?