Синьора да Винчи
Шрифт:
— Господь выставил меня стражем над всей Италией, чтобы возвещать людям истину. — Савонарола на минуту смолк. Оцепеневшие прихожане тоже затихли, ловя каждое его слово. — Услышьте же ее! Вражеская армия вот-вот хлынет к нам через альпийские хребты! Вы все, верно, опасаетесь вторжения с Востока — со стороны турок? Так нет же! Сюда идет с севера могущественный король и ведет за собой орды наемников-живорезов, вооруженных огромными серпами!
Женщина, стоявшая рядом со мной, без чувств осела на руки мужа. Я стиснула папенькину руку: Савонарола наконец-то прочел фальшивку и заглотил приманку! «Могущественным королем с севера», грядущим сюда из-за Альп, был, конечно же, Карл Французский, а «огромными серпами» — Леонардова махина, снабженная гигантскими лезвиями.
Мы стали пробираться к выходу. В дверях я едва не столкнулась с высоким человеком в богатых одеждах. Пьеро да Винчи — это был именно он — лицом походил на карнавальную
ГЛАВА 39
А король Карл с тридцатитысячной армией тем временем переправился через Альпы и вторгся в Милан. Если такой поворот событий и застиг врасплох подданных Il Moro — но только не нас, заговорщиков! — то сам герцог встретил захватчиков с распростертыми объятиями и услужливой казной. Невзирая на то, что французы не секли всех подряд пресловутыми «огромными серпами», они нагоняли страх невиданными доселе пушками, сея вокруг смерть и разрушение. Эти исполинские орудия, не в пример привычным баллистам, метали не обычные камни, а железные ядра. В одном только сражении при реке Таро полегли две тысячи венецианцев.
Ясно, что Савонарола бурно торжествовал. «Сбылось мое пророчество!» — провозгласил он с церковной кафедры, едва повсюду разнеслась весть о «короле с севера, нагрянувшем из-за Альп». Но как ни рада я была тому, что доминиканец угодил в нашу ловушку, мне было нестерпимо больно сделаться очевидицей окончательного краха Флоренции и наблюдать за судорожными метаниями Пьеро де Медичи.
Самонадеянный отпрыск Лоренцо решил, что встретит врага лицом к лицу и выторгует у него мир. Но, получив у Карла гнуснейший прием, он униженно согласился на все самые оскорбительные требования противника и с позором приплелся обратно во Флоренцию, чтобы объявить о своем поражении. Ворота Синьории буквально захлопнулись перед его носом, а негодующие флорентийцы забросали камнями и Пьеро, и всю его родню. Камнями! После этого отцы города предали семейство Медичи вечному изгнанию, и сородичи Пьеро, все до единого, утекли из Флоренции под покровом ночи, подобно ворам.
Но их постигло и худшее разорение. Толпы горожан ворвались в опустевший дворец Медичи и принялись разграблять его. Я силой заставила себя присутствовать при осквернении бывшего приюта красоты, покоя и знания, радуясь хотя бы тому, что мой возлюбленный не дожил до этого дня.
Через два дня Карл и его несметное войско бодро вступили в охваченную паникой Флоренцию. Сидя в разоренном городе, оплакивая моего дорогого Лоренцо, я находила некоторое утешение в обговоренной заранее переписке с Родриго. Своего посыльного я для пущей скорости щедро оделяла золотом.
Ваше Святейшество!
Довожу до Вашего сведения, что распираемый самонадеянностью Савонарола, дабы оправдать себя в глазах паствы, склонил голову перед французским завоевателем, приветствуя в его лице «орудие в руках Господа». «О великий король! — провозгласил он, пав на колени перед Карлом. — Наконец ты явился к нам! Ты — Божий посланник!»
Французский монарх выказал чрезвычайную снисходительность к флорентийцам. Впрочем, иного мы и не ждали: всем нам известно, что главным трофеем Карл мнит вовсе не Флоренцию, а Неаполь. За несколько недель вторжения к нам иноземной армии на улицах города умерло всего с десяток человек — не более, чем в обычные времена.
Но подлинной жертвой захвата стала душа Флоренции. Ее нещадно бичуют и топчут, ее гордость изорвана в клочья, ее республиканский статус аннулирован. Все надежды на спасение нашего города мы теперь возлагаем на Вас — оно целиком в Ваших руках.
Возрождение. Rinascimento. То, чему Медичи положили столь блистательное начало, должно вновь воскреснуть на наших глазах.
Ваша преданная служанка,
Ваше Святейшество!
За несколько месяцев французского вторжения приор Сан-Марко уже объявил Флоренцию Священным Градом, сиречь «Новым Иерусалимом», а Иисуса Христа — царем над ним, с согласия Синьории учредив здесь теократию. Всех приверженцев Медичи он велел немедленно предать казни. На главной городской площади дни напролет полыхают очистительные костры.
Савонарола наложил на горожан непрерывный пост, и многие этому покорились. Люди благодарны своему «Великому пророку» за то, что он заранее предупредил их о злонамеренном французском короле, явившемся к нам с воинством, от
бесчинств которого избавил флорентийское население все тот же Савонарола.Обнаруживаются, однако, и признаки неповиновения. Объявилась некая группировка — «Бешеные псы», как они сами себя именуют. Они предерзко осмеивают наиболее ревностных приверженцев Савонаролы, обзывая их «богорадниками» [52] и «плаксами», и даже осмеливаются бить в барабаны в церкви, пытаясь заглушить проповеди приора. Число их невелико, но, как поговаривают, оно постоянно растет.
Я буду и впредь сообщать Вам о ходе событий.
Остаюсь Ваш преданный слуга,
52
Монахи, живущие вне монастыря на подаяния «Бога ради».
Катон!
Вам, без сомнения, уже известно, что французская армия миновала Рим без боя. Едва Карл отправился на поимку своей заветной цели, Неаполя, я предпринял меры, кои мы обсудили в Ваш прошлый приезд. Верьте, что счастливый, хоть и кровопролитный, исход бедствий, легших ныне ярмом на всю Италию, уже близок.
Ваш во Христе,
Ваше Святейшество!
Я бесконечно счастлив тем, что наш замысел успешно претворяется в жизнь. «Священная лига», учрежденная Вами ради изгнания французов из Италии, явилась абсолютно гениальным политическим ходом. К ней присоединится любой удельный правитель в здравом уме и рассудке. Как прозорливо Вы предусмотрели, Савонарола не в своем уме и, стало быть, откажется вступить в нее!
Теперь, когда Вы потребовали приора к себе в Рим, дабы он разъяснил причину, по какой приветствовал захватчиков, Вы полагаете, он подчинится и прибудет?
Ваш верный слуга,
Катон!
Меня ничуть не удивило, что наш общий друг проигнорировал мое требование явиться в Рим и отчитаться в преступном соглашательстве с врагом Италии королем Карлом, коего он именовал «избранником Божьим», а также в возобновлении лжепророчеств. Савонарола отговорился тем, что Флоренция, дескать, без него пропадет и что «Господу неугодно, чтобы он отлучался в Рим».
Он немало позабавил меня, предуведомив о том, что мне самое время позаботиться о спасении души, и принялся кропать послания французскому королю с предложениями сместить меня с папства. Впрочем, обзывая меня «еретиком и иноверцем», он не слишком погрешил против истины.
В ответном письме к нему я воспретил ему всякое священнослужение, но по Вашим запискам я могу судить, что он ежедневно отправляет мессы.
У меня не остается иного выхода. Нарочный, который доставит Вам это сообщение, вручит приору и мою буллу об отлучении. Флорентийской синьории я также наказал не допускать этого сына беззакония до богослужений, а если он не покорится, то отправить его прямиком в Ватикан. Надеюсь, они в полной мере прочувствовали мое неудовольствие. Если городское духовенство ослушается меня в столь серьезном деле, то вся Флоренция ощутит на себе гнет папского интердикта. [53]
Ваш во Христе,
53
Одна из форм церковного воздействия и наказания в католицизме, заключающаяся во временном запрете совершать богослужение и религиозные обряды.
Ваше Святейшество!
После того как Савонарола притих на целых полгода — и я уже опасался, как бы все задуманное нами предприятие не пошло прахом, — настоятель монастыря Сан-Марко наконец-то предстал всем в своем истинном свете. На Рождество он открыто бросил Вам вызов тем, что при стечении тысяч прихожан отслужил в Дуомо праздничную обедню. Римскую церковь он во всеуслышание объявил с кафедры «сатанинским лагерем», потворствующим ереси и пороку.
Прибавить к этому, по-моему, больше нечего.
Ваш верный слуга,
Дорогой мой Леонардо!
Бросай все и тотчас приезжай во Флоренцию. Савонарола арестован.
ГЛАВА 40
Открывая входную дверь, я прекрасно знала, что сейчас увижу Леонардо, и все-таки встреча с сыном взволновала меня ничуть не меньше, чем некогда в саду у Верроккьо, где он шестнадцатилетним юношей позировал в образе библейского героя Давида. Вся наша жизнь состояла из череды разлук и возвращений, и каждое новое не походило на прежние. Неизменным оставалось только утешение, которое мы находили в объятиях друг друга.