Шишимора
Шрифт:
Внезапно черное пятно стало увеличиваться и почти слилось с темнотой комнаты. Но уже через секунду границы его очертил голубоватый свет.
— Знаешь, Аглая, ты всегда была дурой! — с издевкой громко сказал Борис. — Другая бы на твоем месте кипятком писала от счастья, но ты все норовила характер показать. Надо было сразу, когда Тимоха родился, тебя выставить. Правильно мать говорила, что ты подзаборная, толку от тебя ноль. Ни рожи, ни кожи!
Аглая слышала его слова, но они пролетали мимо ее сознания, как осенние листья ночью. Все ее внимание было приковано к тому, что творилось прямо перед ней. Открыв рот, она завороженно
Все происходило очень быстро, но время внутри нее замедлилось, как замедлило свой ход ее измученное сердце.
Когда язычки голубоватого пламени в очередной раз соединились, произошло совершенно невообразимое: голубая вспышка ослепила, а затем... Ее психика оказалась не готова к этому. В голове будто что-то щелкнуло и выключило сознание. Аглая уронила голову на грудь, уткнувшись подбородком в пульсирующий висок Тимоши. Прозрение, подобно взрыву, предстало перед ней столь ярко, что даже впадая в беспамятство, она продолжала видеть вместо одной фигуры — две.
Молодой женщины и ребенка.
Себя и Тимошу...
...Наверное, она предпочла бы никогда не очнуться, если бы рядом с ней не было сына. Продираясь сквозь спутанное сознание и дикую головную боль, Аглая думала лишь о нем, дышала вместе с ним. Она очнулась, когда мальчик позвал ее.
— Тш-ш-ш! — прижавшись губами к его лбу, она увидела, что женщина с ребенком идут к выходу.
— А, вот ты и ты! — крикнул Борис. — Отпусти его! Тимофей, подойди ко мне!
Аглая ничего не понимала. С кем он говорит? С той, что теперь являлась ею?!
Тело затекло, любое движение отдавалось тянущей болью. Она тяжело заворочалась, но ноги не слушались, а руки покалывало острыми иглами. В комнате они остались совершенно одни. Влажный воздух пах гнилым деревом и сырой известью. В горле першило, казалось, пыль проникла в каждую пору кожи. Но все это было неважно, потому что где-то совсем рядом, всего в нескольких метрах, за стеной ее муж Борис разговаривал с... ней и Тимофеем!
— Куда ты пошла? Стой, я сказал!
Шаги... сначала легкие, едва слышимые, за ними громкий топот Бориса. Шаги удалялись. Затем что-то заскрипело, потом хлопнуло.
Аглая оперлась рукой о стену в попытке подняться и не уронить сына. С первой попытки ей это не удалось. Она не хотела отпускать его ни на миг. Ребенок в одних трусиках и футболке, он был таким уязвимым! Его не поставишь в темноте босиком на пол, потому что он может пораниться о стекло или занозить нежную кожу. Кое-как обмотав ножки мальчика пледом, Аглая поставила его и тут же, рывком, поднялась. Ее мотнуло в сторону. Ударившись плечом, она сдержала стон и сразу же подхватила сына.
Ливень припустил с новой силой. Зарницы озаряли всполохами все вокруг, а ее глаза продолжали лихорадочно метаться по комнате в поисках... женщины с ребенком.
Возможно ли это? Что это было? Куда делся Борис?!
Она не могла ответить ни на один вопрос. С трудом перебирая ногами, Аглая побрела вдоль
стены к дверному проему. Остановившись за пару шагов, снова прислушалась. Ей показалось, что сквозь шум грозы она различает чей-то смех. Женский смех, который был похож на карканье вороны.Ее вновь охватил ужас, сопротивляться которому не было сил.
— Мама, мне больно! — заплакал Тимофей, и она, стиснув зубы, с трудом расслабила пальцы, которыми впивалась в детскую кожу.
Она должна была заставить себя убраться отсюда, близко Борис или нет. Все, что происходило с ней, было чем-то необъяснимым, страшным, невозможным! Жива ли она вообще?!
Ее снова качнуло и ударило о стену. Плечо и бедро пронзила боль. Если болит, значит, жива, промелькнуло в голове. Горячая удушливая волна стянула горло и грудь, когда смех повторился. Он раздавался откуда-то сверху. Пот градом потек по ее вискам и спине.
Превозмогая дикий ужас, Аглая выглянула в коридор и, не давая себе времени на раздумья, бросилась по коридору в бальный зал, чтобы потом попасть на лестницу.
Старые зеркала светились изнутри тем же голубоватым светом. Она видела в них бледную растрепанную фигуру с ребенком на руках и не узнавала себя. Что, если это не она, а та, другая?
На подгибающихся ногах Аглая кое-как спустилась, миновала узкий коридор и оказалась во флигеле. В разбитое окно хлестали струи дождя. Она открыла входную дверь и вышла наружу. Натянула поглубже на голову ребенка покрывало и зашагала к тропе. Ее одежда моментально промокла, вода стекала с волос непрерывным потоком, ступни скользили по разбухшей от дождя земле.
Это не было спасением, это было что-то совершенно иное. Ею овладело неподвластное разуму ощущение потустороннего вмешательства. Она бежала прочь от того ужаса, который заполонил собой все вокруг. Казалось, сама природа решила сгубить их с Тимошей, изливая на них тонны воды.
В подступающей вязкой темноте Аглая умудрилась добраться до тропы, но сил оставалось так мало, что даже дышать получалось через раз. Вся она стала одним оголенным нервом, животным, самкой, желающей только одного: забиться в глубокую нору, где можно было затаиться и выдохнуть, чтобы успокоить своего ребенка, закрыть своим телом и согреть.
Кривая молния пронзила небо над ее головой, и Аглая закричала. Раскат грома оказался таким сильным, что она вжала голову в плечи, ожидая удара. Тимоша зарыдал в голос. Она инстинктивно обернулась...
И застыла...
Взгляд ее приковался к смотровой башенке, рядом с которой она увидела Бориса. Она сразу поняла, что это он. В сумасшедшем зареве непрекращающихся всполохов его фигура то появлялась, то исчезала. Но это был точно он. Ее муж махал руками и пытался кого-то поймать. Все это напоминало сюрреалистический сон, от которого хочется поскорее проснуться и забыть.
Не обращая внимания на заливавшие глаза струи дождя, она стояла и смотрела на крышу усадьбы.
Две фигуры: женская и детская на мгновение явились ей в голубоватом сиянии, а затем...
Молния сверкнула и вонзилась в козырек смотровой башни. Сноп искр был похож на праздничный фейерверк. Аглая зажмурилась, ослепленная его блеском, и вдруг услышала:
— Аглая! Господи, Аглая!
Она обернулась и увидела фигуру в длинном, похожем на монашескую рясу одеянии и накинутом на голову капюшоне.