Шишимора
Шрифт:
«Белая ночь, милая ночь, светлою мглой здесь нас укрой и не спеши нам зажечь свет зари...Белая ночь, милая ночь...» — тихо пропел грудной женский голос.
«Транзистор...»
Из груди Аглаи вырвался нервный смешок. Она медленно обхватила запястье левой руки дрожащими пальцами, а затем, не отводя глаз от окна, нащупала и с силой сжала тонкую кожу. Боль оказалась вполне реальной. Возможно, утром даже будет синяк.
Утром... Но что делать сейчас?! Получается, все происходящее с ней — реальность?!
— Кто ты, черт бы тебя побрал! — едва шевеля губами, пробормотала
Она хотела и боялась услышать ответ, осознавая, что занимается самообманом. Вероятно, ее болезнь не прошла, а наоборот ухудшилась. Или это нервы истрепались настолько, что теперь она не в состоянии не только адекватно мыслить, но и вообще что-либо соображать. Это галлюцинации... И часы, и старенький транзистор, и эта созданная туманом фигура — плод ее больного воображения!
— Если Борис узнает, что я больна, он сразу же отберет Тимошу — всхлипнула она. — И любой суд будет на его стороне...
Глава 27
Двинская тайга, 1965 г
Горит огонь... Взлетают в морозном воздухе искорки, постреливают, а чудится Прасковье, что видит она лицо Татьяны. Что сквозь дым она на нее смотрит и улыбается! И глаза веселые, и лицо белое да румяное. Красивая!
— Да ты в своем ли уме?! — зашипела Галина и ткнула Прасковью в нос кулаком в колючей рукавице. — Стоит тут, лыбится. Голову-то опусти, сама не позорься и меня не позорь!
Прасковья так и сделала, а на сердце все равно теплее стало. Спаслась Татьяна, как есть спаслась! Улетела будто пташка. Весной вернется, станет петь, радоваться жизни. Это ей, Прасковье, еще жить и мучиться.
Но себя она жалеть не будет. Может, потом как-нибудь, когда время придет. А не придет, значит, так тому и быть. Чернота стала привычной, не отлипает. Утром ли встанешь, в ночь ли глаза закроешь, тут она, рядышком. Ластится, шепчет в ухо: погоди маленько, скоро, скоро придет расплата...
Ждет Прасковья. А пока ждет, все кукол своих плетет. Вытащит солому из тюфяка и знай себе крутит. Времени свободного сейчас поболе, огороды разводить не надо, только за зверьем смотреть. Вот она переделает обычные дела, примостится в хлеву рядом с телочкой и ну давай пальцы колоть. Имена каждой кукле дает, а через то имя и к чужому сердцу подбирается. Ведь все на свете сердце имеет: и человек, и птица, и зверь. И кукла, потому что через ее руки будто оживает, теплой становится.
...Горит огонь. Жарко так, что по спине пот ручьем льется. Стоят все по кругу, не шелохнутся. И Светка стоит, дрожит, что болотная осина.
Что же ты, подруженька, слова доброго не скажешь? Почему молчишь, глаза свои блудливые прячешь?
Да разве ж она что скажет? Прасковья вздохнула и в карман полезла. Достала соломенную куколку и, замахнувшись, кинула ее в пламя. Схватилась сухая солома, вспыхнула ярко и пропала в черном дыму. Тетка дернулась, зыркнула на нее тяжело и синюшные губы поджала.
«Лови, Танечка! — глянула в небо Прасковья. —
Мой тебе прощальный подарок! Скоро... скоро увидишься с ней... Обо всем и поговорите. Если на то будет воля божья...»Ветер вдруг сменился: заволокло ее сторону дымом. Но Прасковья не зажмурилась, подняла голову и сквозь него на Лешку посмотрела. Всего с десяток шагов их разделяет, а кажется, целая жизнь. Прикрыл глаза ладонью, морщится. Светлые кудри из-под шапки на ветру шевелятся.
Хотела она и про него куклу сделать, да все никак сил в себе не найдет. И пальцы как ледышки становятся, неповоротливые, неживые. Словно в полынью их опустила и водит в воде, ищет что-то. А что, сама не ведает. Может, сердце?..
Тут щеку обожгло чьим-то взглядом, и сразу внутри обмерло, скукожилось, затихло. Отец Дементий по кругу идет, все ему кланяются и к руке прикладываются. Благодарят.
За что? Ясно за что: за спасение.
Как бы удержаться и зубами ему эту благодарность не выказать, не вцепиться до хруста в его руку? Так бы и сгрызла, обглодала бы ему пальцы, аки дикий зверь. Но ведь не выйдет. Только себе хуже сделает.
Не время еще... не время...
Остановился перед ними. Тетка Галина едва на колени не бухнулась, уткнулась в его холеную ладонь, заистерила:
— Батюшка родной... спаси и помилуй... Век бы на тебя смотрела, сокол ясный…
Тошно-то как, аж зубы сводит и в горле горечь разливается.
Но Прасковья шагнула, набрала побольше воздуха внутрь и голову склонила. Пахнет от отца Дементия не то гнилой картошкой, не то дохлой мышью, так что лучше и не дышать при нем вовсе. Тускло светится крест на широкой груди. А руки у него белые, мягкие, как у девушки. Впрочем, она и у себя-то таких рук не помнит. В детстве, разве. А как доить и граблями работать стала, куда вся красота делась.
Целовать мочи нет, а надо. Ткнулась холодным носом, а потом почувствовала, как он ей другую руку поверх платка положил и голову-то прижал покрепче. У нее ажно волосы на затылке зашевелились. Была б еда какая утром, сразу бы обратным ходом пошла.
Ничего, ничего... терпи...
…Тянутся дни, и кажется, что все зря, но Прасковья чует: все случится ко времени. Чернота, что на груди у нее беличьим хвостом свернулась, точно знает, когда чему свершиться.
Ходит Прасковья меж общинных будто невидимка. А люди — и не люди вовсе, а тени. Вроде как солнца и тепла ждут, да только не понимают, что свет, как и темнота, рождаются внутри.
Вот так остановишься, прислушаешься и понимаешь, о чем каждый думает. И страшно становится, и странно. Раньше Прасковья бежать от всего этого хотела, спрятаться в спасительный закуток рядом с коровой и козами, а нынче нет: впитывает людскую злобу, словно речной песок, кормит свою черноту.
Вот и солнце припекать стало. Весной в воздухе запахло.
В один день птичка села на окно и клювом постучала. Прасковья встрепенулась, ладонь к мутному стеклу прижала.
«Это ты?» — поскребла ногтем, вглядываясь в черные бусинки глаз.