Сердце Рароха
Шрифт:
И доказал, шельмец, наворачивая все громадной ложкой так, что за ушами трещало, а Вышата только головой качал и вздыхал над своим обедом.
— Что с Велиславом, а? — Весняна наконец-то наелась, перевела дух и незаметно ослабила поясок, чтобы так не давил. — Кто за ним послан?
— Значит, так, — Вышата с хрустом откусил солененький огурчик и заел добрым куском сальца. — После того, как этот выродок на тебя и Мирку напал, Мормагон его объявил вне закона по всему княжеству. Ну, ты Вестника знаешь — если он кого возненавидит, тому лучше сразу в могилу лечь и камушком сверху укрыться. Но-о… Его не нашли. Скажу больше: не только его, но и каменных хором Милютича не нашли в положенном
— Как? — баженянка замерла с полной горстью крошек, прибранных по старой привычке со стола. — То есть… Дом пропал с колдуном проклятущим?
— Ага, — подтвердил помрачневший Гуляй. — Нас туда вызывали, кстати, чтобы прощупать на предмет чародейства темного. Так вот — ни-че-го. Пустырь на том месте, где домище стоял. Опросили люди Мормагона соседей — все как память потерявшие. Даже не помнят, что на этом месте кто-то жил. Говорят, мол, давно пустырь стоит заброшенный…
— Лихо-то какое, — тихо промолвила Ладка. Она сидела под боком у Гуляя, и хотя рыжий прохвост ел и болтал одновременно, Весняна заметила, что иногда он позволял сестрице погладить себя по плечу или коснуться руки. И щурился от удовольствия, как сытый кот. Только бы не завидовать сестриному счастью, только бы свою беду не клясть…
Миряна благочестиво обвела себя кругом и встала собирать уже освободившуюся посуду.
— Ну вас, невозможно такое слушать, и деться некуда, — вздохнула она. — Лучше б я с кем-то другим в город сбежала…
— Ага, — кивнула Весняна и скрестила руки на груди. — Только других поблизости не было, пришлось с нами убегать от злых мамки да батьки. Давай-ка определимся, сестрица милая, раз и навсегда. Если хочешь замуж за богатого, скажу словечко Мормагону, он подыщет, хоть не боярича, но купца какого — вполне. Заживешь своей жизнью, слышать о всяком колдовстве и злодействе перестанешь. Либо смирись с тем, кто я и кто мои соратники, и не перечь старшим, лезя на рожон и обманывая всех. Договорились?
Фыркнув, красотка сестра прибрала на поднос миски и ложки с кружками и выплыла на воздух, показывая всем, что последнее слово все равно за нею.
Едва дверь за Миркой захлопнулась, Вышата задумчиво сказал:
— А она ничего так. Справная, и выживать умеет, что твоя кошка, на все лапы падает… Присмотрюсь, пожалуй. А то матушка Олисава вон весточку прислала из дому, пишет, что батька на поправку пошел и первое, что высказал — женился я уже али еще нет.
— А говорил, Студенику любишь, — с намеком сказал Гуляй. — Что зыркаешь волком? Я ж пошутил. Ну-у… Я ее тоже не любил, так, баловался.
— Тьфу, — и разъяренный Вышата выскочил следом за Миркой.
— Как же эти мужики жилы из нас вытягивают с колыбели до могилы, — грустная Ладка встала и потянулась, зевнув во весь рот. — Ох, Весечка, мне кажется, тебе пора отдыхать, да и я бы прилегла. Кыш отсюда, Гуляй Батькович, пока хворостиною не огрела.
Гуляй выполнил просьбу сказительницы, но не преминул пустить шпильку напоследок:
— Ты бы лучше пела али вязала, Ладушка. Не бери пример с баженянки нашей, не ходи на зло древнее, мужчинами именуемое. Так-то!
И пропал за порогом, а Ладка запустила в то место, где он только что стоял, подушкой, и расхохоталась.
— Да чтобы ему провалиться, лешему эдакому! Весечка, пошли, я уж постелила тебе и ширму поставила, пусть никто даже рядом не встанет, сон не потревожит.
Уговаривать Весняну не пришлось: она сама не заметила, как устроилась на мягком тюфячке и провалилась в потаенную страну, которую старики называли мостиком меж явью и неявью.
Сон изменился: теперь и лес был зимним, ночным, и пожара не было. Но впереди
что-то отсвечивало, и Весняна то ли пошла, то ли поплыла невесомым шариком по направлению к источнику света.Она добралась до места, которое никогда прежде не видела. Две угрюмые скалы возвышались над поляной в форме полумесяца; возле правой притулилась хижина, дверь была отворена, и именно оттуда вырывались яркие лучи очажного огня.
Попыталась рассмотреть того, кто двигался внутри, но вспышка ослепила, и на миг Весняна слилась с застывшим лесом, оцепенела, перестала себя сознавать…
А потом тень выползла на поляну, под мертвенный лунный свет.
Это был мужчина с бритой головой и чисто выбритым лицом, в медвежьей шкуре, вывороченной мехом внутрь и опоясанной веревкой с птичьими черепами и перьями. Широкие темные порты заправлены в меховые же, грубо сшитые полусапоги. В левой его руке был громадный черный посох, увенчанный таким же черным крупным камнем. Как глаза обитателя хижины, так и камень в посохе недобро светились.
Велислав!
Подойдя к левой скале, боярин упал на колени и склонился лбом к обледеневшей земле. Он вдруг затрясся всем телом, что-то забормотал, после выпрямился, резким движением вынул из потайного кармана дудку и начал играть.
Мелодия обожгла Весняну, как поток ледяной грязной жижи, облепила сверху и снизу. Она была темная. Злая. Ее хотелось заглушить, уничтожить, пока не стряслась беда.
А скала ответила на призыв — в ней медленно разверзлась дыра, из которой прямо на снег вышли двое.
Если до этого Весняне было страшно, то сейчас она испытала ужас, сравнимый лишь с предсмертным.
Тот, кто шел первым, обладал мужским ладным телом, но не имел лица. Вместо него клубилась туманная маска, в которой то появлялись, то исчезали черты человека или животного. Одежды, кроме набедренной повязки, на Туманнике не было, а холода он, казалось, не замечал.
Второй был хуже. В нем не осталось ничего от человека — все части словно бы склеили, сшили на живую нитку сумасшедшие художники. Голова сидела на коренастом зверином теле без шеи, вырастая сразу из плеч, и была огромной, почти квадратной, а черты слиплись в уродливейшую харю. На нем была алая хламида с дырами и оборванными каймами. Лоскутник покачивался на ходу, что-то жевал, и Весняна успела еще заметить, как он — оно? — на ходу проглотило нечто живое и пищащее.
Она быстро отвернулась, молясь Светлому кругу, чтобы сон унес ее куда-то еще, пусть даже в тот пожар.
Дудка заиграла вновь, мелодия изменилась. Злоба пропала, но просочилась безнадежность, от которой хотелось лечь и умереть без борьбы.
Туманник подошел к Велиславу и положил руку ему на голову. Лоскутник приблизился с другой стороны и повторил жест собрата. Тело Велислава содрогнулось, дудка выпала из ослабевших рук, и он упал ничком. Голова вывернулась вбок. Изо рта потекла густая черная струя, снег впитал ее немедленно, без остатка. Потом вылетело темное облачко, метнулось было вверх, но Лоскутник разинул ужасающую, утыканную острейшими тонкими зубами пасть, и сожрал поддавшуюся ему душу колдуна.
Туманник взмахнул рукой, дудка взлетела в воздух и начала играть сама. Это была даже не песня, а дикий визг ненависти, разрушения, погибели.
И по лесу прошел гул. Черный ураган начал косить все кругом. Деревья вокруг баженянки падали, ломаясь, как лучинки, звери проваливались в разверзшиеся бездонные ямы. Где-то вдалеке слышались слабые крики людей, они звали на помощь, но было поздно…
«Слушай. Внимай. Это сбудется, если не поймешь, где прячется враг твой и мой». Знакомый мужской голос был полон печали, сильной, древней, неизбывной.