Седьмой сын
Шрифт:
Алвин страшно разозлился и знал, что по его лицу это заметно. «Не серчай так на меня, братишка. Я не могу тебе рассказать о некоторых вещах, потому что я сам их не понимаю, и я не обманываю тебя. Но ты можешь верить мне, я буду объяснять тебе все, что смогу, а если не смогу, то скажу тебе об этом и не стану валять дурака».
Это было самые прекрасные слова, которые когда-либо говорил взрослый и они заставили глаза Алвина заблестеть слезами. «Сдержи свое обещание, Мишур.»
«Пусть я умру, если не сдержу его, верь мне.» «Знаешь, я не забуду», Алвин вспомнил клятву, данную Сияющему Человеку прошлой ночью. «Я тоже умею держать обещания.» Мишур рассмеялся, притянул Алвина и крепко обнял за плечи. «Ты невыносим, прямо как Мама. Не можешь остановиться». «Тут я ничего не могу поделать», сказал Алвин. «Если уж я начал тебе верить, то откуда мне знать, когда пора с этим завязывать.» «Никогда», ответил Мишур.
Примерно
Папа ни о чем не говорил. Это было ни к чему. Оба они знали, что у Алвина-младшего есть дар заставлять веши вести себя нужным образом, этим же занимался и Папа. К закату алтарь был собран и окрашен. Они оставили его сохнуть и, когда возвращались домой, Папина рука лежала на плече Алвина. Они шли вместе так легко и ровно, как будто были одним телом и Папина рука всегда росла из шеи Алвина. Алвин мог чувствовать биение пульса в Папиных пальцах и ритм его был тем же, что и у крови, пульсирующей в его гортани. Когда они вошли, Мама хлопотала у очага. Она обернулась и посмотрела на них, «Ну как?»
«Это лучшая из всех деревяшек, которые я видел», сказал Алвин-младший.
«Сегодня в церкви не было никаких несчастных случаев», сказала Мама.
«У нас тоже все было отлично», ответил Папа.
За всю жизнь Алвин так и не смог догадаться, почему Мамины слова прозвучали как: «Я никуда не ухожу», а Папины: «Оставайся со мной всегда». И было ясно, что так показалось не только ему, потому что в этот момент растянувшийся у огня Мишур посмотрел на него и подмигнул так, что кроме Алвина-младшего этого не было видно никому.
Глава 8
ГОСТЬ
Преподобный Троуэр редко позволял себе потворствовать слабостям, но перед ужинами у Виверов по пятницам он устоять не мог. Вернее было бы сказать, обедами, потому что держащие лавку с мастерской Виверы прекращали днем работу только на несколько минут, чтобы перекусить в полдень. И отнюдь не количество еды, а качество ее заставляли Троуэра приходить сюда каждую пятницу. Говорили, что у Элеонор Вивер и старая деревяшка будет иметь вкус тушеного кролика. К тому же Армор-оф-Год Вивер «Армор-оф-Год (ARMOR-OF-GOD) – Доспех Господа» был примерным прихожанином и с ним было можно отвести душу в достойной беседе. Не столь изощренной, конечно, как с высокообразованным прихожанином, но это было лучшее, что было доступно ему в этой варварской глуши.
Обычно они обедали в задней комнате виверовской лавки, которая была одновременно кухней, мастерской и библиотекой. Время от времени Элеонор помешивала что-то в кастрюлях и тогда ароматы дневной выпечки и варящейся оленины смешивались с запахами варящегося мыла и жира, используемого в этих местах для изготовления свечей. «О, у нас тут всего понемножку», сказал Армор, когда преподобный Троуэр посетил его впервые. «Мы делаем веши, которые каждый фермер в округе может сделать сам, – но мы делаем их лучше и поэтому, покупая их у нас, они экономят время, нужное им для того, чтобы расчистить, вспахать и засеять больше земли». Сама лавка была уставлена до потолка полками, которые были полны товарами, привезенными фургонами с востока. Хлопковые ткани, спряденные прялками и паровыми ткацкими станками Ирраквы, оловянные тарелки, железные кастрюли и кухонные плиты из литейных цехов Пенсильвании, тонкая керамика, шкафчики и сундучки от мастеров Новой Англии, и даже несколько драгоценных мешков со специями, привезенными в Новый Амстердам из Азии. Армор Вивер признался однажды, что закупить все эти товары стоило ему всех его сбережений, и нет никакой уверенности, что он сможет преуспеть здесь, на этих малозаселенных землях. Но преподобный Троуэр заметил, что у его лавки неизменно скапливается множество фургонов, съезжающихся сюда с низин Уоббиш, и даже несколько с запада, с далекой Нойзи-ривер. И теперь, пока они ждали когда Элеонор объявит, что тушеная оленина готова, преподобный Троуэр задал беспокоивший его уже долгое время вопрос. «Я видел, как они увозят товар», сказал он. «Но я никак не пойму, чем же они расплачиваются. Никто в этих краях не зарабатывает денег, и на
восток тут тоже много не наторгуешь».«Они платят салом и углем, древесиной и, конечно же, провизией для Элеонор, меня и… еще для кое-кого, кто скоро может появиться». И дураку стало бы понятно, что Элеонор уже так располнела, что прошло уже не менее половины срока беременности. «Но в основном», сказал Армор. «Они берут в кредит».
«В кредит! И это фермеры, чьи скальпы, может так случится, уже следующей зимой будут проданы в Форт-Детройте за мушкеты или выпивку?» «Тут у нас больше разговоров о Краснокожих, чем настоящей опасности», сказал Армор. «Здешние Краснокожие вовсе не дураки. Они слышали про Ирракву, и что там у них есть места в Конгрессе, как и у Белых, и что они имеют такие же мушкеты, лошадей, фермы, поля и города, как и в Пенсильвании, Саскуахэнни или Нью-Орэндж. Они знают и об индейцах-чероки в Аппалачах, обрабатывающих там землю и сражающихся рука об руку с Белыми повстанцами Тома Джефферсона за то, чтобы их страна была независима от Короля и французов». «Я думаю, они могли бы также заметить постоянный поток лодок, плывущих вниз по Хио, движущихся на Запад фургонов, срубленные деревья и растущие бревенчатые дома».
«Я думаю, вы отчасти правы, Ваше Преподобие», сказал Армор. «Я думаю, Краснокожие могут выбрать любой из двух путей. Могут постараться поубивать нас всех или поселиться и жить среди нас. Жить с нами будет для них нелегко – они не привыкли к жизни в городах, а это самый привычный Белым образ жизни. Но бороться с нами еще хуже, потому что тогда они все погибнут. Им может показаться, что убивая одних Белых, они испугают остальных и заставят их уйти. Ведь они не знают, как обстоят дела в Европе, как мечта о собственной земле гонит людей за 5000 миль, где им предстоит работать тяжелее, чем когда-либо приходилось в их жизни, хоронить детей, которые могли бы выжить на родине, и рисковать получить томагавком по голове, потому что лучше быть самому себе хозяином, чем служить любому господину. Кроме Господа Бога».
«И с вами тоже было так?», спросил Троуэр. «Вы рискнули всем из-за земли?»
Армор посмотрел на свою жену Элеонор и улыбнулся. Троуэр заметил, что она не улыбнулась в ответ, но также заметил и ее прекрасные и глубокие глаза, как будто она знала секрет, как оставаться серьезной, даже если сердце полно радостью."
«Нет, не из-за земли, как это понимает фермер. Я ведь, знаете ли, не фермер», ответил Армор. «Есть и другие способы быть хозяином. Знаете, преподобный Троуэр, я даю им кредит, потому что я верю в эту страну. Когда они приходят ко мне что-нибудь выменять, я прошу их назвать имена всех своих соседей и нарисовать приблизительные карты ферм и рек, на которых они живут. Я прошу их отвезти письма, которые пишут другие люди или пишу эти письма для них, отправляю их с кораблями на Восток к тем людям, которых они там оставили. Я знаю все, всех, и как найти дорогу в любое место Нойзи-ривер и верхней Уоббиш».
Преподобный Троуэр прищурился и улыбнулся. «Иными словами, брат Армор, вы здесь правительство».
«Скажем так, когда придет такое время, что правительство здесь понадобится, я буду готов послужить», сказал Армор. «Пройдет еще два-три года, все больше и больше людей будет приезжать и многие из них станут делать разные веши вроде кирпичей и кастрюль, кузнечных изделий, шкафов и бочек, пива, сыра и фуража, так где же вы думаете они будут продавать и покупать все это? Да в той самой лавке, что предоставляла им кредит, когда женам их были нужны ткани для шитья ярких платьев, котлы и печи, чтобы не замерзнуть зимой».
Филадельфия Троуэр счел лучшим оставить при себе свои соображения о том, что благодарность фермеров вещь не особо надежная. Кроме того, подумал Троуэр, может я и не прав. Ведь говорил же Спаситель, что мы должны разбрасывать хлеб наш над водами. И даже если Армор не достигнет всего, о чем мечтает, все равно он делает благое дело и помогает открыть эти земли цивилизации.
Еда была готова. Элеонор разложила оленину по тарелкам. И когда она поставила красивую белую тарелку перед ним, преподобный Троуэр улыбнулся. "Вы должны гордиться своим мужем, всем тем, что он создал. Вместо того, чтобы застенчиво улыбнуться, как ожидал того Троуэр, Элеонор чуть громко не рассмеялась. А Армор-оф-год даже не был столь деликатен. Он просто громко расхохотался. «Преподобный Троуэр, вы заблуждаетесь. Когда я по локоть в свечном жире, Элеонор вся вымазана в мыле. Пока я пишу письма для фермеров и отправляю их, Элеонор вырисовывает карты или записывает новые имена в нашу книгу переписи населения. Что бы я ни делал, она всегда рядом со мной, и что бы ни делала она, я рядом с ней. Кроме, может, ее цветника, который заботит ее куда больше, чем меня. И чтения Библии, которое интересует меня больше, чем ее.» «Что ж, хорошо, что она такая добрая помощница своему мужу», сказал преподобный Троуэр.