Седьмой сын
Шрифт:
Мама посмотрела ему в глаза, потом медленно и отчетливо произнесла:
«Потечет, если я прикажу».
Ну вот, дело было сделано. Алвин-младший просто громко расхохотался, заставив засмеяться и половину девочек. А также Мишура. И под конец саму Маму. Они все смеялись и смеялись пока у них не потекли слезы от смеха, и Мама отослала спать всех, включая Алвина-младшего. Весь этот шум заставил Алвина-младшего почувствовать себя очень храбрым и он позабыл о том, что иногда разумнее попридержать свою прыть. Вышло так, что Матильда, которой было уже шестнадцать и которая поэтому воображала себя настоящей взрослой леди, поднималась по лестнице прямо перед ним. Все терпеть не могли подниматься по лестнице вслед за Матильдой, больно уж степенно она вышагивала. Мишур сказал как-то, что предпочел бы идти за луной, она и то движется побыстрее. На этот раз покачивающийся из стороны в сторону зад Матильды был прямо перед лицом Алвина-младшего и он вспомнил слова Мишура о луне. Зад Матильды был действительно почти таким же круглым, как луна, и
Ал мог бы схлопотать по шее, не сходя с этого места, если бы за его спиной не было Вонтнота и Вэйстнота, увидевших все это и зашедшихся от хохота так сильно, что Матильда расплакалась и взлетела вверх по лестнице за два прыжка с вовсе не подобающей леди скоростью. Вонтнот и Вэйстнот схватили Алвина и понесли его так высоко, что у него слегка закружилась голова, распевая при этом старую песню о Святом Георгии, убивающем дракона, только пели они ее на этот раз о Святом Алвине и там, где в песне говорилось о мече, ударяющем дракона тысячу раз и не плавящемся в огне, они поменяли «меч» на «палец», чем заставили рассмеяться даже Мишура. «Это гадкая, гадкая песня!», кричала десятилетняя Мэри, стоявшая на страже у двери старших девочек.
«Лучше бы вы перестали петь эту песню», сказал Мишур. «Пока Мама не услышала вас».
Алвин-младший никогда не понимал, почему Маме не нравится эта песня, но близнецы действительно никогда не пели ее, если она могла слышать. Близнецы перестали петь и вскарабкались по лестнице на чердак. В это время дверь в комнату старших сестер распахнулась и Матильда, с покрасневшими от плача глазами, высунулась наружу и закричала, «Ты еще пожалеешь!» «О-о, прости, прости меня!», сказал Вонтнот, передразнивая ее голос. Только тогда Алвин вспомнил, что когда девочки соберутся свести счеты, их главной жертвой окажется он сам. Калвина еще считали малышом и он был в безопасности, а близнецы были больше, старше, и, что тоже очень важно, их было двое. Так что когда девочки были рассержены, Алвин был первой мишенью для их страшной мести. Матильде было шестнадцать, Беатрис пятнадцать, Элизабет четырнадцать, Энн двенадцать, Мэри десять и все они докучали Алвину всеми способами, которые прямо не запрещались Библией. Однажды, когда Алвина истязали свыше всяких допустимых пределов и лишь сильные руки Мишура спасли его от хладнокровного заклания вилами, Мишур сказал, что адские муки скорее всего состоят в том, что ты вынужден жить в одном доме с пятью женщинами вдвое большего роста. С тех пор Алвин не мог понять, какой такой грех совершил он еще до своего рождения, что обречен сносить вечное проклятие с самого начала.
Алвин зашел в маленькую комнатку, где он жил вместе с Калвином и стал сидеть, ожидая, когда же Матильда придет, чтобы убить его. Но она все никак не приходила и не приходила, и он подумал, что, наверное, она ждет когда все свечи будут потушены, чтобы никто не узнал, какая из сестер прокралась в комнату для расправы с ним. Видит Бог, только за последние два месяца он дал им достаточно поводов для желания уничтожить его. Он стал гадать, задушат ли его матильдиной подушкой из гусиного пуха – что, кстати, стало бы первым разом, когда ему позволили бы к ней прикоснуться, – или он умрет, пронзенный в сердце драгоценными портновскими ножницами Беатрисы, когда внезапно он ощутил, что если не выйдет в туалет в ближайшие двадцать пять секунд, то наделает себе прямо в штаны.
Конечно же, в туалете уже кто-то был, и Алвину пришлось минуты три простоять снаружи, подпрыгивая и поскуливая, и все это время из туалета никто не выходил. Он предположил, что это одна из девочек, и тогда это был бы самый дьявольский план, когда-либо приходивший им в голову – не пускать его в туалет, когда всем было известно, что он боится ходить в лес в темноте. Это была ужасная месть. Если он обделается, то это будет такой стыд, что возможно ему придется поменять имя и уйти из дому, а это было хуже даже того пучения, которое распирало ему живот. Оно бесило его, он чувствовал себя буйволом, у которого запор и это было совершенно омерзительно.
В конце концов он настолько дошел до ручки, что приступил к угрозам. «Если ты не выйдешь прямо сейчас, я сделаю это перед дверью, так что когда ты будешь выходить, то вляпаешься!»
Он ждал, но что бы там внутри не сидело, оно не ответило, как обычно:
«Если ты сделаешь это, то я заставлю тебя вылизать мои башмаки!» и тут у Алвина впервые мелькнула мысль, что этот кто-то может быть вовсе не одной из его сестер. И наверняка, не одним из мальчиков, что оставляло только две возможности, одна хуже другой. Алвин был так зол на себя, что стукнул кулаком по своей голове, но это тоже совсем не помогло. Папа, наверное, отдубасит его, но еще хуже, если это окажется Мама. Вначале она стала бы долго песочить его, что неприятно само по себе, но если б она была в особо дурном расположении духа, то сделала бы ледяное лицо и сказала очень тихо:
«Алвин-младший, я позволяла себе надеяться, что хотя бы один из моих сыновей родится джентльменом, но сейчас я вижу, что моя жизнь прошла впустую», а такие
речи всегда заставляли его чувствовать себя так скверно, что он готов был умереть.Так что он почти вздохнул от облегчения, когда дверь распахнулась и там стоял, застегивая свои пуговицы на штанах и выглядя явно не особо довольным, Папа.
«Я ничем не рискую, выходя из этой двери?», спросил он холодно.
«Упф», сказал Алвин-младший.
«Что?»
«Нет, сэр».
«Ты уверен? Здесь, кажется, имеются дикие животные, считающие разумным оставлять свои метки у дверей туалета. Я бы хотел предупредить тебя, что если такие здесь имеются, то я поставлю тут ловушку и поймаю как-нибудь ночью одного. И когда утром я найду его, то заткну его дырку затычкой и отпущу в лес, чтобы он там раздулся и умер».
«Извини меня, Папа».
Папа покачал головой и направился к дому. «Я не знаю, что у тебя с кишками, парень. Минуту назад тебе никуда не надо было, а через минуту ты готов умереть».
«Вот если б ты построил еще один туалет, то со мной было бы все в порядке», проворчал Алвин-младший. Впрочем, Папа не слышал этого, потому что на самом деле Алвин этого не говорил до тех пор, пока дверь туалета не была закрыта и даже тогда он сказал это не очень громко. Алвин долго мыл руки у водокачки, потому что боялся того, что ожидало его дома. Но потом, один на улице в темноте, он стал бояться и других вашей. Каждому известно, что Белый не может услышать крадущегося по лесу Краснокожего, и его старшие братья развлекались, рассказывая, что когда он выходит один ночью на улицу, то в лесу сидят Краснокожие, наблюдая за ним, поигрывая своими остро заточенными томагавками и мечтая добыть его скальп. При свете дня Алвин не верил им, но ночью его ладони покрывались холодным потом, дрожь охватывала его и даже казалось, что он видит, где прячется Краснокожий – там, на задворках, у свинарника, он двигается так тихо, что свинья не захрюкает и собака не залает. Потом они найдут окровавленное скальпированное тело Ала, но тогда будет уже поздно. Как бы ни были несносны его сестры – а они были ужасны – Ал решил, что лучше иметь дело с ними, чем умереть от ножа Краснокожего. И стремглав помчался от водокачки к дому, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть были ли Краснокожие действительно там. Но как только двери за ним закрылись, он позабыл свой страх перед невидимыми и неслышными Краснокожими. В доме было тихо, что и являлось явно подозрительным. Девочки обычно не затихали до того, как Папа не накричит на них раза три за ночь. Поэтому Алвин поднимался очень осторожно, перед тем как сделать шаг всматриваясь в темноту и вертя готовой так усердно, что вскоре у него заболела шея. К тому времени, как он добрался до своей комнаты, Алвин был уже так измучен, что почти желал, чтобы девочки побыстрее осуществили задуманную пакость и оставили его в покое. Но от них по-прежнему ничего не было слышно. При свете свечи он оглядел свою комнату, перевернул постель и заглянул в каждый уголок, но и там ничего не обнаружил. Калвин спал, засунув в рот свой большой палец, что означало, что если они и пробирались в комнату, то это было давно. Он уже начинал подумывать о том, что на этот раз девочки дали ему возможность пожить спокойно и задумали какие-нибудь козни против близнецов. Если бы девочки вдруг решили стать хорошими, это означало бы, что для него началась новая жизнь! Как будто к нему снизошел бы ангел и вознес его из ада на небеса. Он разделся так быстро, как только мог, и сложил одежду на стул у своей кровати, чтобы утром она не была полна тараканов. Они могли залезть во что угодно на полу, но никогда не забирались ни на кровать Калвина и Алвина, ни даже на стул. За это Алвин никогда не давил их. В результате комната его стала местом сборища тараканов со всего дома, но, поскольку они соблюдали договор, ни Алвин, ни Калвин никогда не просыпались крича, что их комната полна тараканов.
Он снял свою ночную рубашку с вешалки и натянул ее через голову. Что-то укусило его под мышкой. Он закричал от резкой боли. Потом что-то опять укусило его, на этот раз в плечо. Что бы то это не было, им была полна вся ночная рубашка и даже когда он скинул ее с себя, оно продолжало колоть его повсюду. В конце концов укусы прекратились, и Алвин стоял полуголый, почесываясь и стряхивая с себя этих жуков или чем бы они там не были. Затем он наклонился и осторожно поднял ночную рубашку. Он не увидел на ней ничего ползающего, даже когда он встряхнул ее несколько раз, оттуда не выпало ни единого жучка. Но кое-что все-таки выпало. Оно блеснуло при свете свечи и упало на пол с нежным звяканьем.
Только тогда Алвин-младший и услышал сдавленное хихиканье из соседней комнаты. Ох, и уели они его на этот раз, уели по-настоящему. Он сидел на краю кровати, вынимая булавки из ночной рубашки и втыкая их в изнанку одеяла. Ему и в голову не могло придти что они разозлятся настолько, что рискнут потерять хоть одну из маминых драгоценных железных булавок только ради того, чтобы сквитаться с ним. Но он должен был быть готов к этому. Девочки никогда не соблюдают правил игры так, как это делают мальчики. Если ты борешься с мальчиком и он сшибет тебя с ног, что ж, он либо прыгнет на тебя сверху, либо подождет пока ты встанешь, но в любом случае вы оба будете или на земле или на ногах. Но Алвин имел несколько пренеприятнейших шансов убедиться в том, что девочки бьют лежачего и при каждом удобном случае нападают всем скопом на одного. Когда они дерутся, то делают это таким способом, чтобы драка закончилась как можно быстрее. Что портит все удовольствие.