Чтение онлайн

— Теребить можно, только на все на это у покровительства будут свои правила. Лошадь, к примеру, дозволяется кнутом, а что насчет того, ежели закруткой пройтись или поленом — ни боже мой; то же снисхождение и для ребятишек. Ты чем дома с ними воюешь? Каким инструментом?

— Да больше аршином, но постоянного инструмента у меня нет, а что под руку попадется. У жены же наперсток в темя идет, а подчас и скалкой.

— А у покровительства правила будут: ухвати ребенка за ухо и, ущемив его промеж колен, стегай прутом, либо веревкой. Да главное-то пища и одежда. Ведь придется, пожалуй, шубы покупать ребятишкам-то. У тебя вповалку спят?

— Неужто ж им еще двухспальные кровати с музыкой покупать?!

—

Ну, вот и за спанье вповалку ответим. Придут члены обозрение делать — притянут.

— Придут, так порядок известный: десять рублей помирил и пятнадцать в гору…

— Да, может, графы и князья покровительственными-то членами будут, так подмазку-то и не возьмут. А я думаю вот что: не записаться ли нам самим в члены покровительства-то ребят? Сунул им в общество красненькую десятку — да и прав. Неужто своего члена ревизовать станут? А там, внесши свою лепту, и воюй на свободе чем знаешь: скалкой так скалкой, аршином так аршином, а то и сапожной колодкой. Окромя того почет: член покровительства. На заседании, пожалуй, и с генералом придется рядом сидеть.

— А медального награждения не будет? — спросил купец.

— Почем знать, может быть, и будет. Да пойми ты, дура с печи, что вся штука в том, что на десятирублевке отъехал, да и шабаш! Ведь коли всем ребятишкам шубенки понаделать, то и двумя радужными не угнешь.

Купец зажмурился и покачал головой.

— Голова ты, Савелий Егорыч, и голова с большими мозгами! — проговорил он, махнув рукой. — Руку!

— Чего руку? Значит, в члены?..

— Самого что ни на есть взъерепенистого покровительства запишемся! Одно вот только, что на пороге лавки мальчишек учить нельзя.

— Да зачем тебе порог? Оттащил его в заднюю галдарею да и лупи втихомолку сколько влезет. Зачем при публике? Рынок не лобное место.

— А ежели я, к примеру, своего собственного савраса [14] сграбастаю? Неужто и ему покровительство?

— И ему то же самое.

— Вот так уха! Значит и свое собственное дитя теребить нельзя. А ежели мой взрослый младенец выручку охолащивает и к мамзелям тащит?

— Предоставь его в руки полицейской администрации и пусть с него у мирового судьи семь шкур сдерут.

— Значит, и жену по нынешним временам учить нельзя?

— Жена не дитя. Ту дуй пока, сколько влезет. Впрочем, чего доброго, пожалуй, и эту эмансипацию у нас скоро отнимут и заведут общество покровительства женам.

— Не заведут. Где же видано это, чтоб бабам потачку давать? Баба — последний сорт.

— Так в покровительство-то детям запишешься, что ли? — спросил сосед.

— Еще бы не записаться! Расчет прямой. По десятке внесем и запишем так, что будто нам на эти деньги полушубок в стуколку вычистили.

— Стало быть, теперь за наше членство выпить спрыски надо.

— От спрысок никогда не отказываются. Зачем утробе сохнуть? Ее надо промачивать. Молодец! Тащи сюда графинчик с бальзанчиком!

Через пять минут купцы чокались рюмками. [15]

В одном из рыночных трактиров, важно откинувшись на спинку кресла, с сигарой во рту и за столиком особняком сидит толстый купец с подстриженной под гребенку бородой и с презрением смотрит на все окружающее. Перед ним стакан с водой и рюмка абсенту. Входит тощий и юркий купец с усами, снимает с себя шубу, кладет ее на стул, и, увидя толстого

купца, раскланивается с ним.

— Константину Федосеичу особенное!.. С приездом честь имею поздравить! — восклицает он. — Давно ли изволили из заграничных-то Европ?

— В четверг с курьерским… — важно отвечает толстый купец и, не изменяя своего положения, барабанит пальцами по столу.

— Ну, как там: все благополучно в Европах-то? Понравилось ли вам?

— Деликатес.

— Нет, я к тому: какую чувствительность теперь ко всему нашему чувствуете?

— А такую, что я вот даже после Европы компании себе не нахожу.

— Дико?

— Еще бы при невежестве-то да не дико! Нешто там, к примеру, такие трактиры есть?

— Чище?

— Чудак! Там либо ресторант, либо биргале. И сиволдая этого, что у нас трескают, и в заводе нет.

— Да ведь то иностранцы, а без сиволдая-то как будто русской утробе и скучно.

— Поймешь европейскую современность, так будет и не скучно, а даже меланхолию почувствуешь, когда на него взглянешь. Претить начнет.

— Чем же там народ свое хмельное малодушество доказывает?

— А вот чем, — отвечал толстый купец и показал на рюмку. — Это абсент. С него только одну культуру в голове чувствуешь, а чтоб заехать кому в ухо — ни боже мой! Ошибешься им, так даже ругательные прения тебе на ум нейдут, а только говоришь: пардон. И пьют его там не так, как я теперь пью. А поставят рюмку в большой стакан и нальют его водой. Рюмка закрыта водой, из абсента дым в воду идет — и вот этот самый водяной дым глотают. Сейчас я потребовал себе большой стакан и хотел по-европейскому садануть, но здешние олухи даже не понимают, какой фасон мне нужно.

Тощий купец покрутил головой.

— Пошехонье здешний прислужающий, а нет, так углицкий клей, так вы то возьмите, где ж ему иностранные порядки понимать, — сказал он и подсел к толстому купцу. — Ну, как немцы? В Неметчине-то были ли?

— Еще бы. Неметчину никак объехать нельзя. С какой стороны ни заходи — все на немца наткнешься, — дал ответ толстый купец. — В Берлине я трое суток в готеле стоял. Первое дело — там даже городовые есть конные и все собаки в намордниках. Приехал я в «Орфеум» — на манер как бы наш Марцинкевич [16] — кельнеры меня за полковника приняли и честь отдают.

— Это что же такое кельнеры, войско ихнее что ли?

— Дурак! И разговаривать-то с тобой не хочу.

— Зачем же вы, Константин Федосеич, ругательную-то литературу поднимаете? Ведь я в заграничных Европах не бывал. Вы только поясните.

— Кельнер — это прислужающий. В Неметчине кельнер, а во Франции — гарсон.

— А дозвольте спрос сделать, где больше деликатности: во Франции или в Неметчине?

— Нешто есть какое сравнение! Франция совсем особый коленкор. В Берлине пиво, а в Париже красное вино. Бир и ординер. Ординером можешь сколько угодно накачизаться, и разве смутит только, а интриги супротив противуположной личности не почувствуешь. С пива же немецкого все-таки некоторый зуд в руках и антипатия в голове. Но бог уберег.