Чтение онлайн

— Употребляем-с, коли ежели во благовремении.

— А пополам с горчицей выпьешь?

— Зачем же такая издевка над нашим бедствием?

— Чудак ты! Ведь я тебе благодетель. Ну разве можешь ты мне в моих блезирах препятствовать? Выпей с горчицей — три рубля дам. Ведь тебе на бедность годится.

— Делать нечего, извольте наливать.

Хозяин чокается с ним и говорит:

— Видишь, каши тебе почет. Именитый купец, изукрашенный медалями, обласканный двумя генералами, и вдруг с тобой, прогорелым, за панибрата пьет и даже чокается! Вот тебе три целковых. Ну, желаешь ты теперь получить старый сюртук с моего плеча? Коли желаешь, то потешь нас с женой и изобрази нам аспида и василиска! Проползи по горнице на брюхе из одного угла в другой, только с рычанием, иже льву подобно.

— Артамон Иваныч, при младенце-то неловко

будет! Каков пример, коли ежели вдруг отец его законный и в змеином образе…

— Жаль. А сюртук, брат, почти новенький. Ну, убери сына в другую комнату, а сам ползи. Видишь, какой я сговорчивый.

— В таком разе, пожалуй! Ванечка, уйди в ту комнату!

— Ну, полно Артамон Иваныч! Полно! Что тебе за охота издеваться над Купоросовым! — заступается за гостя хозяйка. — Не надо, Купоросов не надо, мы тебе и так сюртук отдадим, да там у нас есть еще и стеариновые огарки для тебя.

В дверях появляется мальчик.

— Парильщики из Туляковых бань пришли и сторожа от Владимирской…

— Зови! Ну, Аграфена Спиридоновна, уж ты там как хочешь, а этих виночерпиев я накачаю во все свое удовольствие и бороться их заставлю.

— Папенька, не водите их сюда. Они тулупами всю залу провоняют, — говорит дочь.

— Вишь, неженка! Отец себе тулупами да полушубками состояние составил, а она их боится. Ну, ладно, ладно. Пусть они в столовой подождут. Купоросов, следуй за мной по пятам, яко паж, и будь хранителем полуведерной бутыли.

Хозяин и гость уходят в столовую. Оттуда слышатся восклицания: «С новым годом! С новым счастьем!» [3]

Похороны. Из подъезда выносят гроб. Стоя в глубоком снегу и подобрав полы траурных кафтанов, поют певчие. Искривив нижнюю челюсть и уйдя подбородком в воротник, хрипят басы; заигрывая друг с другом, визжат дисканты и альты и фальшивят. Регент, сохраняя строй, ловит левой рукой одного из мальчишек за вихор, а правой старается долбануть в темя камертоном другого. Толпа народа.

— Позвольте узнать, это купца хоронят? — спрашивают две салопницы.

— Нет, не купца, — мрачно отвечает шуба.

— Стало быть чиновника, но ведь тогда треуголка и шпага на гробе полагается… Кто же он по своему званию?

— Актер [4] . Можете продолжать свой путь. Здесь вам денежной милости не очистится.

— Актер! Ах, боже мой! Поди ведь и чертей играл? Раскаялся перед смертью в своем актерстве-то? Ведь ежели духовное, например, Юдифь, главу отсекающая, Соломон, пасть львиную раздирающий, а то нынче больше насчет передразнивания… Вымажут лицо зеленой краской…

— Пороки карал-с, пороки… С богом! Не проедайтесь!

— Деточки остались?.. Ах, господин, какие вы неразговорчивые! Супруга есть? Может, ветошь какую после покойника раздавать будут? Нам бы что-нибудь старенькое на помин души… Вы не пожертвуете ли, господин, хоть малость во спасение безвременной кончины? В таком звании нужно сугубое поминовение. Порок пороком, но прежде всего не осуждай, не осужден и будеши… Аще же…

— Где тут городовой?

Шуба начинает смотреть по сторонам. Салопницы скрываются. Стоят двое в скунсовых шубах. Из разговора можно понять, что один писатель, а другой — актер.

— Однако пора и в редакцию, — говорит писатель. — Вот, подумаешь, судьба-то! — язвительно замечает он. — Хорошие актеры умирают, а дрянь остается.

Актера передергивает.

— Да ведь у писателей то же самое, — отвечает он.

Процессия тронулась. Тронулись и провожающие. Вспоминают покойника.

— Солянку рыбную любил. И знаете, что ему нравилось в солянке? Завиток у тешки… Ах, господи! Такой могучий человек, жизненный, и вдруг… Скоренько, скоренько!

— Все там будем, иде же несть разовых и бенефиса!

— В котором году

у нас было наводнение-то? Еще лабаз у купца Кумина залило…

— А что?

— Нет, я так, к слову… А большой у него репертуар был. Кому-то перейдут его роли?

— Половину Нильский за себя возьмет, а другую половину на меньшую братию…

Сзади пробирается отрепанная личность. Лицо опухши. Запах винного перегара. Брюки с бахромой, «пальтичко ветреного характера» и фуражка с надломленным козырьком.

— Дозвольте на помин души отставной козы барабанщику… — сипит он. — Келькшоз… даже ниже гривенника. Когда-то купеческим сыном и сам на лихачах разъезжал… Стерлядь а ля рюс, кнутом прохожего по роже, холодная шипучка гран медаль и в ресторане посудный бой по купеческому чину… Когда-то, сидя в первом ряду кресел, казнился на Любима Торцова [5] , а теперь сам Любим Торцов. «Пей под ножом Прокопа Ляпунова!» [6] Дозвольте, благородные лорды, пятачок! Не на хлеб прошу, но на выпивку, и в том каюсь.

— Да он презабавный! Это преоригинально! — говорит кто-то. Оборванцу суют в руки пятачки.

— Покровителем талантов состоял. Артисту на бильярде даже и сотенную проиграть не жалел, — продолжает он. — Бюве, манже — первое дело. Сам хотел идти в актеры, а попал послушником в Валаам, но по несправедливости судеб вновь изругнут с острова на материк к подножию красавицы Невы. Купца Апельсинова знаете? Свершил у него заем в тысячу рублей, а в две вексель выдал, и с этого пошло. Кругом запутал. И диво бы деньги дал, а то вместо денег товаром всучил: «Вот, говорит, тебе десять контрабасов, можешь продать и деньги выручить». Продал на Апраксиной их за две с половиной радужных и сих средств хватило только на пикник для Сюзеты. Лошадям головы шампанским мыл. Се тре жоли, а на утро опять яко благ, яко наг, яко нет ничего. Снова к Апельсинову. «Денег, говорит, нет, а вот сто тысяч часовых стекол — те же деньги, любой часовой мастер возьмет». Беру. На следующий месяц вместо денег полторы тысячи коробок сардинок!

Оборванец становится в позу и восклицает: «О, кровопийца Апельсинов! Смерть нечестивцу!»

— Однако, любезный, вы уж надоели, — замечают ему.

— Надоел-с? Пардон! Сейчас мы отогреем бренное тело. Мерси, мерси, — расшаркивается он и скрывается в трактирную дверь с изображением расписных чайников. [7]

Мелочная лавочка, как она быть должна, с ее обычной, всем известной обстановкой. За стойкой рыжебородый приказчик в серебряной часовой цепочке через шею и несколько подручных мальчишек в тулупах. Идет «отпущение» товаров. На деревянном ларе около выручки сидит лакей с папироской в зубах. В одном углу сморщенная старушонка в капоре и полинялом салопе тыкает пальцем в кадушку с маслом и лижет его, пробуя масло; в другом — мастеровой в тиковом халате и с ремешком на голове покупает вареную треску. Входит кухарка, озирается по сторонам и грызет подсолнухи.

— Отпустите полсальной свечки, — говорит она.

— Хорошо, извольте-с, — отвечает приказчик. — Куда вам такая большая партия этого самого товара потребовалась? — спрашивает он. — Петли у дверей смазывать, что ли?

— Нет, нос у хозяйки. Такое повреждение получила, что ужасти подобно! Даже хрящ с места сдвинул; ну а она сегодня вечером на именины сбирается, так думает, нельзя ли салом смазать, чтобы уж не очень были царапины-то заметны.

— От «самого»?

— Конечно, от мужа. Нешто посторонний человек станет женщину бить?