Самвэл
Шрифт:
Мать нахмурилась. Сын продолжал перечислять — теперь уже назначение перстней:
_Вот перстень с красным яхонтом — он сделает тебя
приятной для всех. А это другой, с сердоликом — он предотвращает кровопролитие. Этот, третий, с розовым гиацин-том разгоняет печаль и отгоняет злых духов. Этот, четвертый, с пестрым змеевиком — обезвреживает любой яд. Этот, пятый, с желтым камнем, — уничтожает злые замыслы людей...
Мать поняла, что сын высмеивает ее суеверия и языческие предрассудки, и прервала его строгим и обиженным тоном:
Хватит! Я знаю, что ты маловер... ты в такие вещи не веришь.
Зря ты так думаешь, дорогая матушка, — безмятежно отозвался Самвел. — Наоборот, я хочу показать,
Разве я не носила и раньше такие украшения? И разве нет таких же у всех жен наших нахараров?
Носила... и жены наших нахараров тоже носят. Но есть большая разница: — твои до последней мелочи напоминают персидские.
— Пусть так, ну и что?
Ничего... Я только дивлюсь, как быстро ты успела все приготовить.
— Я давно приготовила. Я только ждала...
Чтобы надеть, как узнаешь, что отец едет... правда?
Мать ничего не ответила. Видя, что разговор принимает нежелательный оборот, она переменила тему:
— Знаешь, Самвел, зачем я тебя позвала?
— Не знаю.
— Письмо от твоего отца! Позвала, чтобы сказать тебе.
— Письмо пришло! — воскликнул Самвел. — Это хорошо... очень хорошо! Когда получила?
— Сегодня ночью. Гонец привез.
Княгиня встала, сунула ноги в голубые персидские туфли без задников, подошла к окну и подняла шелковую штору. Когда она отвернулась, Самвел обратил внимание на заколку, поддерживающую прическу; среди других украшений на ней выделялся талисман из когтя гиены, оправленного в серебро.
Княгиня вернулась, держа в руках пергаментный свиток, перевязанный многоцветным шелковым шнуром. Она подала пергамент сыну.
— Вот письмо.
Самвел с радостным нетерпением развернул свиток, но, взглянув на него, сказал:
— Тут по-персидски написано.
_Вот видишь! —заметила мать поучающе и укоризненно. —
Недаром же я тебе всегда твержу: сынок, учись этому языку.
А ты меня не слушал, будто только и свету в окошке, что язык этих проклятых греков или сирийцев. Теперь сам видишь, что из этого вышло: письмо родного отца прочесть не можешь! А ведь ты хотел обездолить и брата, маленького Вагана, запрещал ему учиться персидскому языку. И все-таки он теперь не только говорит свободно, но и пишет по-персидски!
Упрек матери очень раздосадовал Самвела, но он сдержался и сказал только:
— Ты-то ведь читала, вот и расскажи, о чем пишет отец.
Княгиня рассказала то, что Самвел уже знал: что царь Шапух
пожаловал ее мужу должность спарапета, а ее брату Меружану Арцруни обещал армянский престол и свою сестру Ормиздухт в жены. И сейчас Меружан и отец Самвела уже в пути, идут с персидскими войсками в Армению, и здесь они станут: один — главой армянского государства, другой — главой армянского войска.
Рассказывая все это, княгиня излучала беспредельную радость, Самвел же слушал ее с глубоким негодованием, все туже и туже скручивая пергамент, который принес гибельные новости. Но он был уже готов услышать все эти горькие и постыдные вести, в которых видел погибель отчизны.
Княгиня поведала сыну только часть полученных сведений, только то, что было написано в письме. Она скрыла от Самвела, что его отец и дядя отреклись от христианства, приняли персидскую веру, дали обещание Шапуху ввести ее и в Армении и для этого везут с собой множество персидских жрецов с целью построить вместо христианских церквей капища и всюду открыть персидские школы, дабы учить и воспитывать детей армянской знати — и мальчиков и девочек — в персидских обычаях и в персидской вере. Она не сказала Самвелу и о страшной гибели его дяди Васака, и о заточении царя Аршака в крепость Ануш. Обо всем этом княгиня, несомненно, была осведомлена, все это гонец должен
был передать на словах.От княгини не укрылось тягостное впечатление, которое произвел ее рассказ на сына. Однако она притворилась, что ничего не замечает, обняла сына и, прижимая к себе, сказала.
— Теперь можешь меня поздравить, сынок: мой брат — армянский царь, а твой отец — армянский спарапет.
Положение Самвела было не из завидных. Он должен был или без обиняков выразить презрение и негодование, вызванные поступками отца и дяди, прямо сказать матери, что ему все известно об их измене, или должен был молчать, чтобы
по неосторожности не испортить, чего доброго, все дело и не помешать осуществлению уже обдуманных, выношенных им замыслов и решений. Но отмолчаться он не мог, надо было что-то ответить. В такие трудные минуты ему приходили на помощь обычный скептицизм и ирония.
— Радоваться-то пока рановато, матушка, — со смехом отозвался он, выскользнув из материнских объятий.
— Отчего это? — спросила княгиня, и голос ее задрожал от волнения.
— Армянский царь пока жив!
Княгиня не выдержала и сказала то, что намеревалась утаить:
— Армянский царь заточен в крепость Ануш! А оттуда не возвращаются.
— Знаю, что не возвращаются. Но ведь наследник — в Константинополе. У византийского императора, у христианина...
— Кто же вернет его в Армению и посадит на отцовский престол?
— Византийские войска и армянские князья.
— Пока они раскачаются, Армения будет занята персидскими войсками, а мой брат станет ее царем.
— Желаю успеха.
— Ты вот не веришь, Самвел, но скоро сам увидишь, как все сбудется, — сказала княгиня, стараясь убедить сына. — Ты говоришь: наследник у императора, он придет с византийским войском и сядет на трон своего отца. А кто сейчас император, ты знаешь? Валент! А он враг армян. Он ведь не только не удостоил приема католикоса Нерсеса, который сунулся было я Константинополь просить помощи, но даже сослал его на остров Патмос в Средиземном море. Это ты знаешь?!
— Первый раз слышу...
На самом деле Самвел знал о неправедном поступке гонителя армян Валента2 с Нерсесом Великим. Он с неослабным
вниманием следил за всем, что делалось вокруг и имело отношение к Армении, и его пылкую молодую душу больно ранили творившиеся вокруг злодеяния.
Он хотел было выразить свое порицание тому, что мать одобряет поступок Валента. Он хотел было выразить все свое глубокое неприятие поступков своего отца и Меружана, объяснить, какие гибельные для Армении последствия могут иметь предпринятые ими шаги. И наконец, он хотел было прямо сказать, что сделает все возможное, приложит все усилия, чтобы разрушить замыслы отца. Но он знал беспредельное честолюбие своей матери. Она мечтала стать женой армянского спарапета и сестрой армянского царя. Любые доводы теряли свою действенность перед этой неистовой страстью.
И благоразумие замкнуло ему уста.
Род Мамиконянов издревле имел преимущественное право занимать должность спарапета, то есть стоять во главе армянского войска. Должность эта передавалась из поколения в поколение: сын наследовал отцу. Если и случались отклонения от традиции, и спарапеты избирались из других княжеских родов, то лишь тогда, когда между царем и Мамиконянами
возникала вражда.
Вся область Тарон была наследственной вотчиной Мамиконянов. Здесь, в монастыре Плак, находилась их фамильная усыпальница, здесь была их княжеская резиденция — замок Вога-кан (впрочем, одна из ветвей рода Мамиконянов отделилась и поселилась в области Тайк, в неприступной крепости Ерахани).