Чтение онлайн

— А гонца ты не узнал?

— Черта да не узнать?

— Кто такой?

— Воскан Парехеци. Тот самый, что уморил свою жену и забрал жену родного брата. От старого князя письмо привез.

— Он в замке?

— Нет, передал письмо, они долго говорили, и он уехал еще затемно. Ворота опять я же и открывал.

— Об этом зря не болтай.

— Буду глух и нем, господин мой.

Веселому бесхитростному юноше не раз удавалось развеять грустную задумчивость Самвела в невеселую для того минуту, и его смешные проделки над обитателями замка тоже не раз развлекали молодого князя. Но в то утро Юсик остался недоволен собой: его господин был по-прежнему печален и погружен в непривычно мрачные размышления.

Самвел узнал немного, но его насторожило, почему мать сразу же отослала гонца. Всякий раз, когда в замок

случалось прибыть вестнику, он обычно оставался ждать ответа, и только потом уезжал. Что же теперь заставило княгиню скрыть гонца от посторонних взглядов, притом подальше от замка, в каком-то селе?

Он обратился к слуге.

— Послушай, Юсик! Когда гонец приедет к княгине в следующий раз, сможешь узнать об этом?

— Смогу, — уверенно ответил юноша.

— От кого?

— От нее. Она мне скажет.

Речь шла о служанке княгини, горячо любившей Юсика.

— А сможешь узнать, о чем будут говорить гонец и княгиня?

— И это смогу.

— Это как же?

— Скажу ей. Она ловкая, как бесенок, всюду сумеет пробраться, все, что надо, услышит, а потом мне скажет.

— Но она не должна знать, что это я тебе велел.

— Юсик не ребенок, столько он понимает.

— А если она проболтается?

_Она не такая. Скажу ей: держи язык за зубами — звука не проронит. ^

Гонец, прибывший к княгине, был не простой человек. Это был один из танутеров Тарона, глава крупного феодального дома. Его тайный разговор с княгиней мог многое прояснить, и именно потому так заинтересовал молодого князя.

Солнце стояло уже довольно высоко, и его лучи заливали комнату теплым золотистым светом. Князь поднялся с тахты и Приказал слуге принести воды для умывания.

Самвел вернулся в опочивальню. В углу был разостлан мягкий, дорогой ковер. Юсик застлал его сверху чистой полотняной тканью, на которую, поджав ноги, сел молодой князь (плотно стелили, чтобы не забрызгать ковер водой). Потом слуга расстелил на коленях у князя белый холщевой передник и поставил перед ним серебряный сосуд для умывания. Сосуд имел форму плоской вазы или, скорее, таза, с резными краями, волнистая линия которых чем-то напоминала зубья пилы. В таз вставлялась более плоская сетчатая крышка, вся покрытая причудливыми узорами из мелких дырочек. Когда над тазом умывались, грязная вода стекала через эти отверстия под сетку и ее не было видно. Юноша опустился на колени перед князем; правой рукой он поливал, а в левой держал наготове серебрян ую мисочку с душистым мылом. Серебряный сосуд для воды имел форму павлина, распустившего хвост. Слуга держал павлина за крылья, служившие ручками, а чистая вода лилась из клюва прекрасной птицы. Павлин был любимой птицей Мамиконянов, памятью об их прежней родине — Китае1.

Когда князь кончил умываться, слуга отставил в сторону таз и кувшин и перекинутым через плечо чистым полотенцем обтер своему господину лицо, шею и руки. Потом вынул гребень из слоновой кости и стал причесывать князя. Голова Самвела была обрита, только на макушке оставались нетронутыми длинные черные пряди. В самой середине макушки тоже был выбрит маленький кружок величиною с монету. Расчесав пряди, юноша хотел умастить их дорогими ароматами.

— Не надо, — сказал князь.

Юсик изумился: ведь это впервые волосы его хозяина после расчесывания остались бы без благовоний.

«Мне следует скрывать свои чувства», — мелькнуло у князя, и он позволил слуге убрать волосы по заведенному обряду.

Покончив с благовониями, Юсик уложил волосы князя на макушке в толстый узел, а концы спустил на уши и шею. Потом начал надевать головные украшения. Это была диадема из ткани, украшенной красивой вышивкой, и многоцветная шелковая повязка, которую слуга повязал поверх убора. Посредине повязки, прямо на лбу, слуга укрепил серебряный полумесяц, испещренный таинственными знаками. Две тонкие серебряные цепочки отходили от рогов полумесяца и, обхватывая голову поверх повязки, застегивались на затылке серебряными застежками. На каждой застежке сверкало по крупному драгоценному камню. Теперь очередь была за глазами; их следовало насурьмить. Слуга достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек с сурьмой, вынул тоненькую палочку, поднес к губам, подышал, чтобы она слегка увлажнялась, потом окунул

в мешочек. Увлажненный конец палочки покрылся черным порошком, и слуга начал накладывать сурьму. Его искусные пальцы осторожно, едва касаясь, проводили палочкой вдоль век, и те, покрываясь черным порошком, оказались окаймленными черными линиями.

Теперь пришло время облачить князя. Слуга надел на Самвела доходивший до колен цветной шелковый кафтан с разрезами по бокам. Золотые пуговицы на широких рукавах имели вид черешен, свисающих с черенков, и служили скорее украшением, чем застежками. Кафтан застегивался на груди на золотые пуговицы в форме пряжек. Талию обхватил инкрустированный каменьями золотой пояс; его концы, соединяясь, образовали застежку в виде выпуклой звезды с расходящимися лучами. В центре звезды сверкал крупный розоватый алмаз, окруженный россыпью алмазов поменьше. К поясу молодой князь пристегнул короткий, едва доходивший до колена меч, с которым никогда не разлучался. Ножны и рукоять этого обоюдоострого клинка были из золота, покрытого красивой чеканкой. Поверх кафтана он надел короткий сирийский плащ, расшитый золотом. Из-под длинного кафтана слегка выглядывали багряные шаровары; подобранные цветными ноговицами, они пышными складками опускались на красные сапожки. Княжеский убор завершили золотые шарики, продетые в уши.

Этот пышный наряд был сегодня не по душе Самвелу. Но молодой князь знал, что мать обязательно позовет его, чтобы сообщить полученные от отца известия. Надо было предстать перед нею таким, как обычно, чтобы не было повода заподозрить, что он получил плохие вести.

Он опять вышел в приемный зал и снова начал бродить, как потерянный, из угла в угол. Как вести себя с матерью, когда она заговорит о новостях из Тизбона? Он с ужасом думал, достанет ли у него силы воли хладнокровно выслушать ее: одно неосторожное слово, одно неосторожное движение могут его выдать... Юсик собрался было подать завтрак, но тут дверь отворилась, и в комнату вошел, низко поклонился и молча встал у стены еще один человек. По лишенному растительности, покрытому ранними морщинами лицу, потухшему взгляду узких глаз с красными без ресниц веками, наконец, по желтым зубам, торчащим из-под бесцветных губ, сразу было видно, что это евнух.

— Чего тебе? — спросил князь.

Евнух снова поклонился.

— Госпожа велела сказать молодому господину, чтобы пожаловал к ней.

Князя передернуло, но он подавил свое недовольство и ответил:

— Хорошо. Передай, что сейчас буду.

Евнух поклонился еще раз и исчез.

Юный слуга с каким-то особым отвращением проводил его взглядом и, широко растопырив пальцы правой руки, сделал жест, означавший «чтоб ты провалился». От князя это не укрылось.

— Когда ты только поумнеешь! — с упреком заметил он. — Вот ей-Богу, если увижу с утра этого человека, — смущенно и все-таки не без лукавства отозвался слуга, — я уж знаю, что ни в чем весь день удачи не будет: или разобью что-нибудь, или разолью, или еще что-нибудь стрясется.

Князь невольно улыбнулся.

Утренний туман рассеялся. Наступил день, полный тепла и света. Воздух был напоен бальзамическим ароматом нагретой хвои. Все улыбалось, все дышало радостью, одно лишь сердце Самвела переполняла глубокая, безутешная тоска.

Он вышел из своих покоев и шел теперь через обширный замковый двор. Юсик, оставшись у дверей, смотрел ему вслед с особым сочувствием. Ему неведомы были горести молодого князя, он не знал, отчего тот так печален, но печаль его заметил и тоже огорчился. Он любил своего господина, своего доброго и благородного хозяина, который всегда был так снисходителен и никогда не обижал его.

Самвел набросил легкий весенний плащ, не надевая в рукава, и они развевались на ветру вместе с его широкими складками. Белый плащ и яркие краски одежды придавали особую красоту высокой и стройной фигуре юноши». Он был радостью замка, и когда выходил утром из опочивальни и появлялся во дворе, со всех сторон летели к нему взгляды, полные восхищения.

Сегодня он шел, не глядя по сторонам, понурив голову, словно потерял близкого человека. Таким его еще не видели. Как вести себя с матерью? Притворяться? Обманывать ее? Или прямо осудить поступок отца? Эти колебания терзали его, эти мысли не давали ему покоя.