Самобичевание
Шрифт:
Порой, Анаис доставала маленький ножик и наносила себе порезы на руках. В сознании пролетало то, как люди кричали на неё – на такую тонкую и чувствительную Анаис. Педагог, собственная мать, брат, человек в метро… Зачем они наносят ей порезы, которые больнее пореза от любого ножа? Нож дарит сладкую боль, которую она способна прекратить, а люди… Люди выбрасывают жгучую боль, которую прекратить поможет лишь нож или ещё что-нибудь… Может, немного фенобарбитала, чтобы заснуть и забыться, может капельку вина, может ещё, ещё, ещё…
Она привыкла быть одиночкой. Она, в сущности, росла одиноким человеком. В школе её любили, а потом забыли и оставили, как котенка на крыльце чужого дома в переноске. И Анаис плакала.
У неё был молодой человек Симон, но его наличие не означало отсутствия в жизни Анаис одиночества. Лежа в постели и думая о том, насколько она одинока и почти упиваясь своим одиночеством, она решилась позвонить ему.
– Симон?
– Привет, Анаис!
– Мне одиноко…
–
Неужели одиночество способно размножаться почкованием, подумала Анаис.
– Приезжай ко мне, Симон.
– Хорошо.
И Симон приехал. Анаис открыла ему дверь, и он вошел в пропитанную одиночеством квартиру. Хорошо, что матери Анаис не было дома, это позволило им провести время вдвоем без излишних вздохов и напряжения. Он поцеловал Анаис на пороге и притянул её к себе. Ей было приятно, но она чувствовала какую-то пустоту и некоторое отторжение собственной жизни и собственных желаний. Они прошли в спальню Анаис и легли на неубранную постель, с редкими пятнами крови, которые было не особенно видно из-за того, что постельное белье было усыпано красными цветами. Симон прикоснулся к Анаис и стал гладить её тело, подбираться ниже, нежно целовать шею, снимать её кружевное белье, но вдруг Анаис пронзила паника и страх, словно с ней делали то, чего она не желала. Словно все это было преступлением, словно вся её жизнь была преступлением, незаконным и порочным. Она вскрикнула:
– Нет!
– Что такое? – с волнением и испугом спросил Симон.
– Я не могу… Не сегодня.
– Ладно, как скажешь, ничего страшного!
– Я…
Анаис прошла к туалетному столику и достала из шкафчика фенобарбитал. Она выпила две таблетки и легла обратно.
– Ты больна? – спросил Симон.
– Если бы я знала… – ответила Анаис.
2
С самого детства у Анаис всё шло не так, как у всех. Странный класс в школе со странными одноклассниками, вечно меняющиеся классные руководители и остальное… Никто не мог выдержать тот класс, в котором она училась. Руководители сменялись один за другим. Это было и смешно, и грустно. Анаис была милым ребенком, очень трогательным и тонко чувствующим. Она умела истинно пылать чем-то и ждать.
Стоя в ванной комнате напротив зеркала и причесывая свои черные волосы до плеч, она думала о том, зачем нужна жизнь, если жизнь, в сущности, подобна смерти. А зачем нужна смерть, если жизни не будет? Слишком сложно. Она любила пудрить себе мозги, думая о том, что, как ей говорили, не имеет смысла. Пустые размышления, к чему они приведут? Жизнь и смерть, смерть и жизнь – кому бы об этом рассказать? Только если самой себе…
Анаис зажгла свечу и прошла в свою спальню. Педагог написал ей сообщение о том, что нужно заниматься дома пока болеешь, иначе не сдашь экзамены. Усталость. Усталость от того, что все тобой управляют. Как бы то ни было, даже если кажется, что жизнь нельзя прожить, не делая то, что надо… Ты ошибаешься. Можно. И это не значит, что ты превратишься в несчастную тварь. Всё будет иначе. Недавно Анаис спорила со своей матерью. Они разговаривали в гостиной, и мама сказала:
– Ты должна учиться, у тебя нет выбора.
– Я ничего не должна.
– Но тебе это надо!
– Нет слова надо, есть слово хочу!
– Люди, которые живут лишь словом хочу потом превращаются в паразитов и живут за счет других.
– Закончим этот разговор…
3
Анаис легла в постель. На улице уже начинало темнеть. Свеча безмолвно горела на столе, тишина сплеталась косами.
В чем смысл жизни? Быть примерным ребенком, хорошим учеником, добрым человеком? Или в мучениях? А может в наслаждениях? На самом деле ответ для каждого свой, но правда в одном: все мы заложники своего смысла, ведь однажды смысл будет утрачен навсегда, и мы истратим свои последние надежды на то, что было на самом деле лишь иллюзией свободного выбора. Это было свободное падение, но никак не выбор. Безмолвное горение свечи, тишина в ответ на плач, упавшая тень, медленное дыхание, тяжелая суть, падение пера – все сплетается воедино, будто никогда и не существовало порока.
Анаис, словно одинокая печаль, одинокая вуаль, лежащая в углу комнаты. Пузырек с лекарством, которое вводит её в транс и позволяет уйти от темной сути жизни, постель с красными цветами, нож, немного алкоголя – вот и все, что питает её жизнь. И какой у неё, спрашивается, смысл? А смысла и нет. Лишь цветы медленно падают на пол и лишь тихонько баюкает её разум осознание того, что любая печаль лучше пустоты и многоточия…
ПРОКРАСТИНАЦИЯ
1. Но красоту в пороках не сберечь.
Ржавея, остроту теряет меч.
Когда мне становилось слишком плохо и на душе становилось черно, как в беспросветном углу мира, где нет ни света, ни бликов, ни чувств, я шел в ванную комнату и смотрел на свое отражение в зеркале,
словно окунаясь в водную гладь. Я вглядывался в свои черты, разглядывал свое лицо: глаза, нос, губы… Всё казалось мне измотанным. Под глазами были синяки, зрачки блестели потому что подступали слезы, губы были потрескавшиеся от холода. Затем я переводил взгляд и смотрел на свои ладони. Они были, словно пустыня. Мои руки шелушились и издавали неприятное шуршание при прикосновении к вещам и друг к другу. Когда я ехал куда-то, то кожа с рук осыпалась на одежду и оставалась на ней, словно крошки снега, которые не таяли, как и мои проблемы. Я смахивал их и думал о том, к чему меня приведет моя жизнь и что со мной будет дальше. Когда я смотрел на себя в зеркале, мне хотелось плакать. Я видел, что былой энтузиазм и жажда жизни покинули меня.Я оторвал взгляд от отражения. Я посмотрел на свои руки и заметил, что они гладкие и не шелушатся. Я находился дома, в коридоре лежал собранный чемодан – мы собирались на отдых в отель. Я много думал о религии, осознавая, что, кажется, утрачиваю веру в Бога уже второй год из-за того, что всё валится, но пытался отогнать эти размышления. Я вышел из ванной комнаты и через коридор, в котором слева находился шкаф со стеклянными дверцами, прошел в свою комнату. Моя комната была озарена теплым светом моих включенных ламп. Был вечер. Свет волшебно играл на белых перламутровых обоях. Одна из моих стен была поклеена в обои с разными оттенками синего. В моей комнате стояло деревце, большой синий диван, белый письменный стол, книжный шкаф, заставленный книгами, круглый столик с проигрывателем и пластинками, шторы, на которых чудесно переплетались два цвета – синий и золотой. На ночном столике лежала книжка, маленький блокнотик с музыкальным репертуаром, таблетки, а на туалетном столике – круглое зеркало, подставка с прикрепленными полароидами, подставка из синей кожи для парфюма, много глицина, которым я пользовался в последний раз лишь когда сдавал школьные экзамены. Также, там стояла мятная подставка в виде ракушки, в которой лежали кольца. Я взял свою сумку от David Jones с полки и начал её собирать в поездку. Я положил книгу Джейн Биркин "Дневник обезьянки. 1957-1982", маленький флакон парфюма Escentric Molecules, свой дневник и сигареты Chapman с вишней. Я хотел положить что-то ещё, но моя сумочка была маленькой и в неё больше ничего не влезало. Я думал положить томик Симоны де Бовуар "Воспоминания благовоспитанной девицы" или же сборник стихов Сильвии Плат "Ариэль", а может и книгу "Второй пол", но ничего из этого не влезло бы, даже если бы я захотел. Да и ведь мы уезжали всего на три дня, я бы не успел осилить всё на свете. Я собрал сумку и положил её обратно на полку.
Впервые я попробовал антидепрессанты, когда мне было тринадцать или четырнадцать, если я ничего не путаю. Я до сих пор не знаю было ли это моей самой большой ошибкой или самым верным решением в жизни, но я знаю, что после того, как начал их принимать, в голове намертво сформировался определенный вывод – вещества помогают чувствовать себя лучше, помогают привести себя в порядок и быть "нормальным". В детстве я не выносил сигареты и всегда злился, если кто-то курил рядом. Для меня это была закрытая тема, определенное мнение, которое никто не мог мне изменить. Но в итоге я сам себе его изменил, начав баловаться табаком в тринадцать. Я не помню, что со мной происходило под действием антидепрессантов, ведь этот период будто выжжен из моей памяти и, вероятно, к лучшему. Одно я знаю точно: я никогда не драматизировал свои проблемы, скорее преуменьшал и именно преуменьшение являлось моей ошибкой и погибелью. Мне не хотелось осознавать, что у меня проблемы, я хотел оставаться милым мальчиком с газеты, который всегда и везде первый, у которого хорошая семья, который со всеми вежлив и добр, который всем льстит, не высказывает свое мнение, а подкладывается под каждого встречного, чтобы ему угодить и который не плачет по ночам в подушку, как мерзкая плакса, отупевшая от собственного разрушительного совершенствования своего пустого "я".
Я встал с дивана. Меня накрыло беспокойство от будущего, я почувствовал учащенное сердцебиение, панику, страшное возбуждение, чувство, что кто-то выстрелит, мне хотелось кинуть в стену свою подставку в виде ракушки и порезать себя осколками. Я закрыл глаза, пытаясь прийти в себя, но не получалось. Я оцепенел. Мне не хотелось учиться, мне не хотелось бороться, меня окружил страх, страх и желание прекратить эту нелепую историю… Когда меня немного отпустило, я быстро взял из своего шкафчика бутылку розового сухого шампанского, открыл её и налил в бокал искрящийся напиток. Я хотел уехать в отель и больше никогда не возвращаться, я хотел умереть там, умереть счастливым, невыносимого бреда, который ощущался правдой, а потом вновь бредом. Я выпил бокал напитка, который так выручал меня уже где-то полтора года и стал читать биографии Алехандры Писарник, Альфонсины Сторни, Вирджинии Вулф, Ингрид Йонкер, Сары Тисдейл, Франчески Вудман, Дианы Арбус, Эми Уайнхаус… Мне просто захотелось. У них всех трагический конец и мне всегда нравилось изучать биографии известных людей, которые рано погибли. Мне казалось, это так грустно и так загадочно, ведь они навсегда остались молодыми и им не пришлось познать ещё бесконечное море чудесных и ужасающих чувств.