Чтение онлайн

Я пробормотала что-то вроде «понимаю» или «конечно» и, укачивая ребенка, податливо прижалась к нему, но внутри снова поднималось раздражение. Джон ратовал за публичную лояльность отцу, но в то же самое время позволял себе обсуждать доктора Батса. Это было бы естественно, если бы кровожадная мания отца к религиозной стерильности приводила его в такое же бешенство, как и меня, но несколько противоречило проповеди полнейшего ему доверия. И, еще раз прокручивая его рассказ, я вспомнила — он не сказал отцу всей правды. Или я что-то пропустила?

— Джон, — осторожно начала я, не уверенная, что все правильно поняла, — ты никогда не думал сообщить отцу — или Эразму — о том, что ты узнал… что вы незаконные наследники?

Он наклонился и поцеловал меня в макушку, но его лица я не видела.

— Зачем? —

легко спросил он, словно мы говорили о погоде. — Теперь это не важно. История, которую начал переписывать Мортон, лишила данное обстоятельство какого бы то ни было значения. Я уже долгие годы Джон Клемент. — Он развернул меня за плечи и нежно коснулся пальцем моего носа. Он оставался совершенно спокоен: глаза его светились прозрачной невинностью. — Практически это бы ничего не изменило. Мне требовалась защита Мора и Эразма, поскольку по-прежнему существовала опасность, что кто-нибудь узнает мое настоящее имя. Королевская власть покоится на внешних признаках. В ней очень мало реального. Зачем толпе знать, что Плантагенет на самом деле не Плантагенет, знать то, что рассказала мне сестра на смертном одре? Толпе важно только то, что она сама себе вообразила.

Прижимая ребенка к груди, я встала и закивала, будто соглашаясь, но мне было ясно — отцу необходимо об этом рассказать: такое умалчивание сродни предательству. Но если Джон не понимал этого сам, зачем пытаться ему что-то объяснить? Мне теперь столько следовало обдумать. Джон тоже встал и еще раз обнял нас.

— Кроме того, это была не моя тайна, а Елизаветы. Я не мог бесчестить ее память, — очень просто добавил он.

Я видела: он совершенно верит в то, что говорит. Мы втроем поднялись наверх, путаясь руками, ногами, нежно обнимая друг друга. Мысли в моей голове блуждали как в тумане. Рассказ Джона частично вытеснил беспокойство, связанное с отцом и его кострами. Во мне боролись бешенство на отца, не понятое Джоном, и странное желание защитить человека, сделавшего так много, чтобы помочь моему мужу, но обманутого его представлениями о правде.

Бережно укладывая Томми в кроватку, я размышляла: может быть, именно благодаря этому Джон и выжил? Он научился хранить разные правды о жизни в разных отделениях души. Но когда мы потушили свечи и, лежа в темноте, смотрели на огонь в камине, овладевшее мной смущение вдруг вылилось в слова. Все стало так ясно. Я поняла, о чем хочу его спросить, и подскочила в кровати как ужаленная. Джон даже испугался.

— Почему ты не рассказал мне этого раньше? — Он попытался меня успокоить, но я не хотела ничего слышать. — Мне понадобилось два года, чтобы освоиться с мыслью, что ты когда-то был принцем. Я всегда думала — если бы твоя жизнь сложилась иначе, ты мог бы стать королем. Ты можешь себе представить, как трудно привыкнуть с этим жить? А теперь ты заявляешь мне, будто это все неправда…

Джон присел в кровати и обнял меня.

— Мег, послушай, — прошептал он. Его голос был полон любви, но почему-то мне это стало не важно. Вдруг все, что я узнала за длинный день, вернулось черным потоком, как сливаются два грязных мерзлых рукава Темзы. Воды захлестнули меня и унесли доверие, положенное мной в основу замужней жизни. Я верила в Джона; я верила в отца. Но просчиталась в обоих. Я дрожала. — Мег, послушай, — повторил он, попытавшись подтянуть меня к себе, но я упиралась, обняв руками колени. — Теперь ты знаешь все…

— Ты должен был рассказать мне все раньше, — жестко сказала я. — Тогда.

Голос его стал печальным:

— Теперь я это понимаю. Понимаю, какое это для тебя потрясение. Прости. Но когда навсегда прячешь старые тайны и знаешь, что никому никогда не сможешь их доверить, они почти забываются. Когда все это случилось, я не думал, что когда-нибудь кому-нибудь смогу их рассказать. Я давно привык жить в одиночестве. А ты знаешь, расставание с привычками одиночества требует времени. Не сразу и сообразишь, что нужно поделиться с близким человеком тем прошлым, которое ты похоронил. Сперва нужно научиться доверять. Но теперь я рассказал тебе все! То, что не рассказывал никогда и никому. Уже одно это говорит о том, как мы близки. Не обижайся. Прости меня. Пожалуйста.

Я вовсе не собиралась прощать

и еще плотнее сжала колени?

— Ты всегда говоришь — между нами не должно быть никаких секретов. Ты повторяешь это каждый день, как молитву. Но у тебя самого так много секретов, что у меня кружится голова. И откуда мне знать — теперь, — сколько их у тебя еще? Если ты так надолго забыл про это, в чем еще ты можешь мне признаться завтра, послезавтра? Как же я поверю тому, кем ты окажешься на следующей неделе?

— О, Мег… — прошептал он, гладя мои безжизненные руки. — Не думай, будто мне на сапоги налипла грязь. Меньше всего я хотел бы обидеть тебя. Ты должна меня понять. Не будь так холодна… Скажи, что прощаешь меня.

В темноте я покачала головой. Мне нужно было время, чтобы все обдумать.

— Пока нет. Я слишком потрясена. Пусть все уляжется.

— Скажи, что ты еще любишь меня.

— Я еще люблю тебя… — прошептала я. Он понял мои слова так, будто я протягиваю ему руку — лучший исход в подобных обстоятельствах, — потянул назад на подушки, поцеловал и уснул. — …Кто бы ты ни был, — договорила я, зная, что он не услышит.

В моей голове мелькали Джон, люди, которых я знала, люди, которых я не знала. Сознанием поочередно овладевали разные образы из его прошлого. Вот мой муж обнимает умирающую королеву, вот он дерется с мужланами в кабаке, вот надевает на голову корону и морщится под ее тяжестью. Потом снимает корону и, что-то насвистывая себе под нос, уходит. Что снилось сейчас мирно лежавшему рядом со мной человеку, которого я думала, будто знаю?

Я не могла совладать с обрушившейся на меня лавиной. Неожиданно передо мной всплыло квадратное чувственное лицо Ганса Гольбейна. Я вцепилась в него с надеждой, с какой утопающий хватается за бревно. Может, Гольбейн и груб, но по крайней мере не боится правды. У него хватило честности написать отца таким, каким он его увидел — с жестокими глазами, смотрящими куда-то вдаль, за пространство над камином в нашей гостиной. Джону не хватало именно такой решимости. Со смутной тоской я думала о том, приедет ли к нам еще мастер Ганс из своей далекой Германии, напишет ли лютни и виолы, стремясь улучшить семейный портрет, поднимет ли госпожу Алису с колен, как она того желала. Его приезд казался маловероятным, но я на него надеялась. Мне хотелось, чтобы он был здесь, хотелось обсудить с ним все, что я узнала. Он был самым прямым человеком из всех, кого я когда-либо встречала. И единственным из моего поколения, кто честно пытался понять, почему мир стоит вверх ногами. Затем я подумала о том, что мне скажет завтра полоумный Дейви.

Это была просто комната. Обычная маленькая комната в задней части обычного маленького дома за церковью Всех Святых. Но в ней присутствовал Бог.

— Может, вам будет интересно посмотреть, как я делаю свои лекарства, — почти с издевкой сказал Дейви, когда я, закутавшись в пальто, обошла с корзиной аптекарей и остановилась возле его низкопробного лотка. Он улыбался прохожим. — Может, вы никогда не видели настоящего единорога, а, миссис?

Уличные мальчишки прыснули со смеху и начали пихать друг друга локтями. Я сглотнула, пытаясь не обращать на них внимания, и кивнула, вдруг засомневавшись, действительно ли он такой безумец. Дейви заковылял на восток, время от времени оборачиваясь на меня, что-то бормоча на ходу. Я не поспевала за ним и разобрала на ветру лишь несколько слов. Они не имели никакого смысла. Один раз он безумно захохотал, достал из кармана грязную бутылку и помахал ею.

— Эликсир правды! — весело закричал он. — Выпьем же!

Затем нырнул в переулок, поманил меня костлявым пальцем и двинулся к своему дому. Там стояла вонь. В глубине комнаты лежали свернутые матрацы, а перед ними на стуле сидела старуха, лениво тыча иголкой в какую-то штопку. В оконной нише виднелся стол, на котором стояло около десятка замызганных бутылок, наполовину заполненных серо-желтой бурдой, и мисочки с той же неопределенной жидкостью. Всю эту красоту прикрыли тряпками, как детские игрушки. Игрушки Дейви, решила я. Старуха подняла голову, увидела меня, и глаза ее расширились, но она неплохо справилась со своим изумлением и не опустила работу.