Чтение онлайн

Ночь прошла в тревожной тишине — ни призрака убийц, ни тяжёлых шагов жандармских чинов не нарушили моего покоя. Зато едва рассвет забрезжил серым, мутным светом в узких окнах гостиничного коридора, едва я, оправив мятую рубаху и натянув брюки, вышел в поисках умывальни, как столкнулся с Марией.

Она появилась из соседних дверей одновременно со мной, словно само провидение столкнуло нас в этот ранний час. Одетая в изящное прогулочное платье, сдержанное и строгое, она казалась видением среди казённой обстановки отеля. Рядом, словно тень, неотступно следовала няня.

— Вы уже отбываете? — негромко спросил я, бросив беглый взгляд по

сторонам, где в полумраке замерли дверные проёмы, таившие, казалось, тысячи чужих тайн.

— Да, — Мария отозвалась едва слышно, и в её голосе прозвучала нотка затаённой скорби. — Часа два назад явился граф Рокур и настоял на нашем скором отъезде.

Она вздохнула — искренне, без тени притворства — и, опустив очи долу, метнула быстрый, почти умоляющий взгляд на свою спутницу.

— Ах, батюшки, — тотчас спохватилась няня, словно уловив незримый приказ, — платок-то свой я, кажется, в номере позабыла. Прошу покорно извинить.

Старушка низко поклонилась и засеменила обратно, оставив нас в утренней тишине коридора.

— Мария… — позвал я, едва выговаривая имя.

Сердце моё сжалось от острой, жгучей вины. В каких чудовищных играх, в какой паутине шпионажа и политических распрей, где жизнь человеческая ценится не дороже ломаного гроша, я невольно запер это хрупкое, чистое создание?

— Прошу вас, простите меня… — вырвалось у меня.

— Вам не за что просить прощения, Симон, — ответила она тихо, и в её голосе дрогнула струна, отозвавшаяся в моей душе печалью.

Она шагнула ближе, и я ощутил едва уловимый аромат лаванды, исходивший от её наряда. Мягкая, обтянутая тонкой лайкой перчатка легла на мою щеку, осторожно коснувшись грубого шрама — памятки о недавней схватке. Она подняла на меня взор — боязливый, полный немого вопроса и девичьей тревоги. Я затаил дыхание, превратившись в камень, не в силах ни молвить слова, ни отвести глаз от этого лица, озаренного бледным светом угасающего утра.

Эта юная, отважная дева взирала на меня с чувством, в коем мешались почтительность и глубокое сердечное сожаление. В её светлых, живых очах я прочёл то самое выражение, что привык встречать у новобранцев перед первым в их жизни боем: решимость и готовность поставить на кон всё, что имеешь. Быть может, для неё сие — лишь захватывающее приключение, о коем она в будущем станет рассказывать гимназистским подругам, греясь у самовара? А быть может, и нет — коли в Управлении заставили её подписать бумаги о неразглашении, то и тайна сия ляжет на её душу тяжким грузом. Как бы то ни было, Мария, волею судеб втянутая мною в этот водоворот, держалась с удивительным достоинством, не роняя маски даже в короткие минуты нашего уединения.

— Нет, голубка моя, — промолвил я, бережно обхватив её тонкое запястье и запечатлев осторожный поцелуй на тыльной стороне ладони. — Прошу вас, не вините себя и простите, что я предстал пред вами в столь… неприглядном виде. Я продолжу писать вам, но заклинаю: не привязывайтесь к старому вахмистру. Я бесконечно признателен вам за участие. Поверьте, одна лишь возможность видеть вас — великое облегчение для моей измученной души.

— Что вы, Симон, — она смущённо потупилась, и лёгкий румянец, подобный утренней заре, окрасил её щёки, но руки она не отняла. — Вам нет нужды извиняться. Для меня вы — храбрейший и благороднейший муж из всех, кого я знавала. На чужой земле, вдали от родных пределов, вы несёте на своих плечах все тяготы войны. Казалось бы, вы уже сполна испили эту горькую чашу и вправе искать покоя в семейном кругу, ан нет — вновь и вновь стремитесь к подвигам. Я почитаю за великое счастье быть с вами знакомой.

Мы могли бы предаваться сим высоким речам до бесконечности, но благостную тишину нарушил

сухой голос графа Рокура. Жан возник в коридоре неожиданно, и по его нахмуренным бровям стало ясно — он крайне недоволен тем, что мы застали друг друга врасплох.

— Сударыня, время не ждёт, — отрезал он, вложив в эти слова всю вежливость, скрывавшую холодный приказ.

Мы обменялись прощальными взглядами, после чего Мария ускользнула прочь, а я, стараясь скрыть смятение, направился к умывальнику.

Настроение моё упало до крайности, стало паршиво, словно меня поманили сладостным плодом, лишь чтобы тут же отнять его. Толком поговорить мы не успели, передать весточку Щербаку — тоже. Впрочем, размыслив, я понял, что оно и к лучшему: её багаж наверняка будут выворачивать наизнанку при досмотре, так что передавать с нею что-либо было чистым безумием. У меня завелись иные каналы, куда надёжнее и безопаснее. Что ж, для виду я продолжу свою переписку, не прерывая этой тонкой нити, но теперь — с гораздо большей осмотрительностью.

Я едва успел умыться и облачиться в мундир, вернувшись в свой номер, как за мною явились. На пороге возникла пара жандармов Кемпейтай, а в сопровождении их — Курасава. Появления последнего я, признаться, совсем не ожидал. Впрочем, видимо, он принадлежал к той касте псов, что охраняют покой самых высокопоставленных персон. Должно быть, полковник сыскной части при правительстве — не иначе. Уверен, путь его был тернист: вышел из армейских низов, командовал разведывательным отрядом в глубоком тылу, а после, зарекомендовав себя мастером по части сыска и кровавых расправ, был прибран к рукам особым отделом охранки. Готов был биться об заклад на червонец, что именно такова была его жизненная стезя.

— Доброе утро, Гриневич-доно, — вежливо улыбнулся Курасава, отвесив скупой, как полагается человеку его чина, поклон. — Позволите присесть и побеседовать с вами?

— Вы меня задерживаете? — я не сдержал искреннего удивления и широким жестом указал на стол.

— А разве есть повод? — жандарм хитро прищурился и коротко хохотнул. — Полноте, не тревожьтесь — я всего лишь шучу. Ваши сношения с французами ни лично меня, ни моё начальство не занимают ни в малейшей степени. Иной отдел, возможно, и уцепился бы за вас, но получено высочайшее повеление — вас не трогать.

Двое его подручных остались дожидаться за дверью, а мы с Курасавой уселись за стол.

— В конечном счёте, что вы можете поведать французам? — продолжал рассуждать жандарм, не спеша отворяя портфель и извлекая из него исписанные листы. — Вы не инженер, технических тайн не разумеете, к секретным депешам доступа не имеете. Всё, что вам ведомо, французы и сами узреют на наших военных выставках да демонстрациях. Ну, разве что, расскажете о манере ведения боя, однако сильно сомневаюсь, что их светлые умы сами не промышляют подобными изысканиями.

Он положил бумаги на стол, глядя на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Гриневич-доно, даже если бы вы возжелали разыграть роль французского шпиона — в чём я, положа руку на сердце, сильно сомневаюсь, — у вас попросту недостало бы надлежащих навыков. Я вижу в вас превосходного рубаку, в чьей голове живёт тактическое мышление, но никак не коварный замысел. Всякие хитрости, шифровки да криптограммы — это не вашего ума дело. Ваша стезя — во главе казачьей сотни налететь на вражьи укрепления, да захватить укреплённую ферму. Ведь именно сим вы отличились в составе сто семьдесят первого Кобринского полка, будучи командиром пластунов при шагающей дружине поручика Щербака? Того самого поручика, чьей сестрой вы вчера имели честь любезничать в ресторане и с которой, как нам известно, состоите в переписке самого что ни на есть нежного, любовного толка…