Пятая камера
Шрифт:
– Отпустили таки, слава тебе боже...
– Пустили... едем, пропади они...
– Едем, а то еще
– Не-эт уж, неэ-ет!
– храбрится Кривой.
– Конец, больше я не ответчик им, не вор...
– Бросишь? Ну, слава тебе, господи...
– Чего крестишься? Рада, что кидаю? Дождалась своего?
– Да уж спокой бы. Садись, умаялся.
– Сама садись. А что на суде плакал я, так ты на это не гляди. Их без слез не прошибешь. Сдавили, коршуны.
Кривой снимает с морды лошади сумку с резаной соломой и гладит ее:
–
Соскучилась? Шевелись, вывози...Голос его дрожит. Он дергает вожжи, впрыгивает в санц и машет кнутом:
– Ну, ну, но-о!
Студеный воздух пропитывается запахом потревоженного в санях сена. Кривой пьянеет в нем, хочет сказать жене шутку, но в глаз ему наискось бросается удаляющаяся тюрьма, и он грозит ей кнутовищем:
– Ишь, дьяволица какая, провались ты! Но-о!
Ему и весело, и больно, и горько: теперь ему осталось только вспоминать о молодости, о дерзости и до гроба покорно нести свое битое, ноющее, старое тело.
1915-1925 гг.